www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Зал ожидания

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

Олег Данилов
Зал ожидания

0

2

ПЕРВАЯ СЕРИЯ
Пролог
Районный отдел милиции города Прятинска. Поздний вечер. За столом дежурный, который, покуривая, смотрит телевизор, стоящий в углу. Часть помещения отгорожена решеткой — &то местный вытрезвитель и спецприемник. Сейчас там находятся несколько оборванного вида граждан в разной степени опьянения. Правда, один — ему за сорок, он невысокий, худощавый, в линялых джинсах, кедах и застиранной футболке — трезв. Зовут его Витя, он сидит на топчане и лениво поглядывает через решетку на экран.
— Начальник! —- тряся решетку, орет в это время один из. задержанных, наиболее грязный, пьяный и агрессивный — Отпусти! Чего повязал? Чего я сделал, ну?
— Заткнись! — рявкает «начальник», для убедительности приподнявшись со стула. — Харю сверну!
— Ну хоть закурить дай! Дай закурить! Дай!
Милиционер, подойдя к решетке, протягивает пьянице папиросу, чиркает зажигалкой...
— Начинаем передачу «Легенды российского спорта», — объявляет диктор. — Сначала посмотрите кадры, снятые семнадцать лет назад...
На экране — московская улица того времени. Среди оживленной толпы идет невысокого роста паренек.
— Посмотрите на этого молодого человека в плаще и кепке! — говорит диктор. — Не правда ли — самый обычный, ничем не примечательный паренек, каких тысячи можно встретить на московских улицах? А между тем это восьмикратный чемпион мира по дзюдо, двукратный олимпийский чемпион, пятикратный победитель первенства воздушно-десантных войск страны по рукопашному бою, почетный доктор Токийской академии восточных единоборств, почетный участник и победитель закрытого специального чемпионата «Телохранитель» для бойцов-профессио-налов Соединенных Штатов Америки, кавалер ордена "Желтый дракон" всемирной ассоциации карате-до, заслуженный мастер спорта СССР! Вот что это за паренек! Его зовут Виктор Селезнев, и наша сегодняшняя передача посвящается ему...
Витя, чуть подавшись вперед, смотрит на экран. Почти сразу становится понятно: олимпийский чемпион семнадцатилетней давности и бродяга в линялых джинсах — один и тот же человек.
— Вот некоторые этапы спортивной карьеры Виктора, — продолжает диктор.
...Поединок дзюдоистов, в котором Витя побеждает эффектным броском.
...Награждение. Витя на пьедестале почета наклоняется, председатель Олимпийского комитета надевает ему на шею медаль. Неистовствуют зрители, до отказа заполнившие трибуны.
Кремле Л.И. Брежнев вручает Вите орден Ленина.
...Тренировка. Витя со штангой на плечах прыгает на корточках по залу.
...Встреча с молодежью. Малыш, одетый в кимоно, бросает Витю через голову. Витя от «могучего* броска отлетает в другой конец зала, ударяется о стенку, отскакивает от нее, падает — мальчишки в восторге.
...Тренировка. Витя В насквозь мокром от пота кимоно проводит серию молниеносных бросков, работая с тремя партнерами едва ли не одновременно.
...Витя на ткацкой — или какой-то в этом роде — фабрике. Он, смущенно улыбаясь, идет по цеху, окруженный восторженной толпой женщин всех возрастов и объемов.
...Снова поединок дзюдоистов, тяжелый и упорный.
Во время передачи в дежурную часть входит майор — начальник отдела.
— Товарищ майор! — вскочив, рапортует дежурный. — За время моего...
— Вольно! — командует майор. — А эти что? — Он кивает на сидящих и лежащих за решеткой.
— Без паспорта! Задержаны при проверке документов! Для выяснения личностей!
— В розыске никого из них? Смотрел по приметам?
— Нет, не подходят...
— Ну так и гони их в шею! Какие там у них личности... бомжи и бомжи...
— Есть, товарищ майор!
Дежурный подходит к рещетке,открывает ее, жестом показывает: «Выметайтесь»!
Бродяги один за другим выползают из камеры.
— А это что — Селезнев? — Майор видит на экране героя передачи. — Ох ты! Вот гениальный был тип! Таких сейчас нет! Жаль, не выступает...
Майор прилипает к экрану.
— Вещи не забудь! — говорит в это время Вите дежурный, показывая на стоящую в углу гитару и старенький рюкзак. Витя, кивнув, надевает рюкзак, берет гитару, выходит...
Оказавшись на улице, оглядывается — в окне виден телевизор, на экране молодой Витя дает интервью. Посмотрев на самого себя и усмехнувшись, Витя нынешний уходит в темноту.
Утро. Витя с рюкзаком и гитарой шагает по шоссе. Впереди виднеется городок. Наиболее заметен монастырь, расположенный на высоком берегу реки. На шоссе стоит большой щит с надписью «Зареченск». Витя, прочитав надпись, пожимает плечами.
— Зареченск так Зареченск! — говорит он сам себе и идет дальше.
...Витя сдает рюкзак и гитару в камеру хранения вокзала города Зареченска.
...Витя выходит на привокзальную площадь, на которой расположен местный рынок. Идет по рядам, подходит к двум рыночным бомжам, завязывает разговор...
Сверкает, переливаясь огнями, надпись «Цветущий май», сделанная из разноцветных лампочек. Она венчает собой огромную сцену, на которой разворачивается мощное кинофестивальное шоу — гремит оркестр, дрыгают шагами девицы, пляшут живые куклы.
— Итак! — продолжает ведущий — Первый российский фестиваль «Цветущий май» подходит к концу. Конечно, «Цветущий май» в конце сентября — это несколько странно, но я еще раз напомню, что наш фестиваль планировалось провести в мае, однако средства вовремя не поступили, а название всем нам очень нравилось: это ведь и знаменитая джазовая композиция легендарного Александра Цфасмана, и чудесное время года...В общем, всюду осень, а у нас — цветущий май! Оркестр!
Джаз начинает играть знаменитую мелодию.
— Сегодня произойдет то главное событие, которого все. мы ждали почти две недели, — компетентное жюри определило победителей, и сегодня их имена будут названы!
...Это киношоу показывают по маленькому переносному телевизору, который стоит в коммерческом ларьке. Ларек — один из десятков подобных ему — расположен на привокзальной площади Зареченска. Ларек торгует спиртными и неспиртными напитками, жевательной резинкой, сигаретами...
Сейчас он закрыт — трое мужиков, в том числе и Витя, разгружают фургон с товаром.
Они заносят ящики с водкой в подсобку.
Продавщица считает ящики, поглядывая.на экран. Видимо, кинодействие ей надоело, и она переключает телевизор на другую программу, где показывают клип с Майклом Джексоном.
Кругом, на площади — разнообразная жизнь. «Беспроигрышная лотерея, выигрыш — двадцать пять миллионов долларов, оплата на месте* — вопит продавец лотерейных билетов; орет музыка из ларька, заполненного аудиокассетами, рядом — выставка книг с душераздирающими картинками на обложках. Среди них заметна книга в глянцевом переплете с портретом автора — сурового бородатого человека в очках.
— Последний супербестселлер выдающегося мастера боевиков, триллеров и детективов Павла Филимонова «Внуки подземелья*, — выкрикивает продавец. — Последний супербестселлер...
Неподалеку жарят шашлыки, тут же небольшой рыночек — деревянные столы, за которыми торгуют «лица кавказской национальности*. Их товар — овощи, орехи, зелень, фрукты, в частности «груша сладкий вкусный апорт-раппорт*, как гласит рукописный плакатик...
Прямо посреди площади стоят несколько огромных трейлеров, груженных арбузами. Около каждого трейлера идет торговля.
Организовано все очень четко — один продавец стоит около арбузов, помогая покупателям выбрать и одновременно расхваливая товар, другой взвешивает и — по требованию — вырезает арбузную пирамидку на пробу, третий принимает деньги и отсчитывает сдачу, еще один подносит арбузы из кузова по мере их убывания. Таким образом, около каждого трейлера работают четыре человека — здоровые, молодые парни.
— Откуда арбузы, хозяин? — интересуется покупательница.
— Краснодарские! Самый сок! Бери, бабуля! Сутки гнали, чтобы ты арбузика нашего попробовала! Бери!
А около водочно-сигаретного ларька по-прежнему идет разгрузка.
...Кинопраздник продолжается.
На сцену выезжает украшенная цветами телега — ее везут три статиста с картонными лошадиными головами, надетыми на собственные. В телеге расположился цыганский ансамбль.
Всюду деньги, деньги, деньги,
Всюду деньги — господа!
А без денег жизнь плохая,
Не годится никуда!
— поют цыгане.
— Да, — подхватывает ведущий, — всюду деньги! А без денег жизнь, в том числе и жизнь нашего кино, действительно плохая и не годится никуда! Увы, государство не в состоянии обеспечить нормальное существование отечественного кинематографа!
Однако есть в нашей стране люди, которым небезразлична судьба российского кино. Люди, которые могут оказать нашему любимому искусству реальную помощь! Генеральный спонсор фестиваля, президент инвестиционной фирмы «Росинвест» — Галина Коновалова!
На сцену из первого ряда поднимается женщина лет сорока, довольно полная, коренастая, с короткой шеей и большими сильными руками. Она элегантно одета, на ней тщательно подобранные драгоценности, но все равно она производит впечатление принарядившейся рыночной торговки или продавщицы из пивного ларька.
...Этот телевизор работает в райотделе милиции. В кабинете начальника райотдела — полковник Скворцов и лейтенант милиции- Самошин. На столе полковника в глубокой тарелке лежит половина арбуза, нарезанная на дольки, а также корки и семечки. Полковник, доев кусок арбуза, вытирает рот платком.
— Зря ты! — говорит он. — Сладкий... хорош!..
Они закуривают, поглядывая на экран. По их расслабленным позам можно понять, что преступность в Зареченске то ли полностью уничтожена, то ли ушла в глубокое подполье...
— Мы преступников ловим, — нарушает молчание полковник, — воров и бандитов... а надо вот кого ловить! — заявляет он, тыкая пальцем в экран — там опять крупно показывают Коновалову.
— Почему? — улыбается лейтенант.
— Ты как маленький! — раздражается полковник. — Или прикидываешься? Генеральный спонсор! Откуда такие деньжищи? С неба? Чудес-то не бывает!
— Бывают, Сергей Алексеевич! В наше время — бывают!
— Это, пожалуй, верно! — еще больше раздражается полковник. — Времена нынче!.. Все как с ума посходили.
— Первоначальное накопление капитала! —- смеется лейтенант. — Кто сумел, ухватил, сообразил, туда-сюда крутанулся — тот впереди! А кто не успел — тот, извините, продолжает работать в райотделе милиции города Зареченска! Кстати — очень почетно, важно и на пользу людям!
— Иначе говоря, подобная дыра не для таких, как ты? Это хочешь сказать? Я давно замечаю... Так, нет?
— Если честно, то да! — Лейтенант, как бы извиняясь, разводит руками. — Сами понимаете... сейчас фантастические дела происходят, люди сумасшедшие карьеры делают, огромные состояния. — Он показывает на телевизор, имея в виду Коновалову. — Славу мировую! А я вроде не хуже других! Чего же мне — всю жизнь в Зареченске алкашей таскать и по рынку патрулировать?
— Боже упаси, — заявляет полковник в притворном ужасе. — Алкашами уж мы займемся, мы-то для этого на свет появились...
— Сергей Алексеевич!
— Ладно!.. А вот скажи —ты чего хочешь добиться? Уж если такой разговор у нас с тобой возник... Министром мечтаешь стать или генералом?
— На меня, когда я маленький был, собака однажды набросилась. У нас, во дворе, — помолчав, говорит лейтенант. —Здоровенный ротвейлер! Как я жив остался — сам удивляюсь... Мать услышала, что я ору, выбежала, тоже закричала, мужики какие-то вмешались, спасли. Вон — шрам остался. — Он, засучив рукав рубашки, показывает руку.
— Ну и что?
- — Хозяина собаки все просили, давно, еще до этого, не выпускать ее без намордника... И потом мать к нему опять ходила, а он ей сказал... ну, в общей,у послал и все... Соседи милицию вызвали — пришел, кстати говоря, наш любимый Гусев, протокол составил, оштрафовал хозяина на десять рублей... а пес так и продолжал по двору носиться, а все от него врассыпную. Вот тогда я и подумал: снять бы телефонную трубку, позвонить — и чтобы через пять минут подъехали, собаку бы эту — из автомата, а хозяина — мордой об асфальт, и не один раз, а пока я не скажу — «хватит»... А я, может быть, и вовсе не скажу. И чтобы всегда так было — если я сказал или позвонил — приехали, тут же и кого надо — мордой об асфальт или из автомата!..
Взглянув на полковника, лейтенант понимает, что наговорил лишнего.
— Да это я так — маленький был! — Он улыбается. — А попросту говоря — и по миру поездить хочется, и собственный домик заиметь, комнат эдак в тридцать, и девушки там, — он показывает на экран, — тоже вроде получше зареченских — почему нет? Почему это все кому-то, а не мне? Не прав?
— Может, и прав, — неохотно говорит полковник, глядя в сторону. — Ну и как же ты все это собираешься в жизнь воплощать?
— Не знаю пока... — Лейтенант перестает улыбаться. — Не знаю! Что и плохо! Время-то идет, Сергей Алексеевич! Идет, сволочь, и причем — в одну сторону! Оно идет, а я на месте стою! Вот сейчас, — он смотрит на часы, — половина пятого! Еще один день прошел — и ничего не случилось!..
— Зачем ты вообще в милиции пошел? Юридическое образование имеешь — так остался бы в Москве после университета, стал бы адвокатом, или в фирме юрисконсультом! И выгодно, и престижно... и спокойнее!
— Чтобы в Москве в фирме устроиться, надо связи иметь или деньги... а у меня — ни того, ни другого! Вот и пришлось вернуться в родной Зареченск...
— Ладно. Пока ты еще у нас — иди, задержанных проверь. Там каких-то бомжей натаскали — выясни, может, кто в розыске числится...
Лейтенант встает, выходит. Полковник смотрит ему вслед, вздохнув, закуривает новую папиросу.
Лейтенант заходит в дежурное помещение. Там, так же как и в прятинской милиции, часть комнаты отгорожена решеткой. За ней копошатся двое алкашей. За столом сидит дежурный, старшина Гусев, толстый, обрюзгший человек лет сорока пяти. Он читает газету и ест арбуз, чавкая и обливаясь соком.
— Арбузика не желаете, товарищ лейтенант? — Гусев показывает на лежащее рядом полосатое полушарие. — Краснодарский.
Лейтенант, с отвращением взглянув на облепленного и обсыпанного арбузными косточками Гусева, идет к своему кабинету.
— А откуда это у вас, товарищи начальники, арбузики появились? — начинает вдруг «выступать» один из бомжей. — Вымогательство это! Продавцов на рынке потрясли! Поборы. Получение взятки арбузом! У вас, гражданин начальник, коррупция расцвела пышным цветом!
— А ну заткнись! — кричит Гусев, едва не подавившись.— Тебе сейчас такая будет коррупция!..
— В розыске никто не числится? — спрашивает его лейтенант, кивая на бомжей.
— Никак нет! Проверил!
Лейтенант, кивнув, идет к себе в кабинет. За его спиной слышатся вопли: «Арбузники не успели приехать, на рынок выйти, уже вся милиция тут как тут!»
— Будешь орать — я тебя сейчас на пятнадцать суток... Подвергну административному аресту!
— Подвергнешь? А чем ты меня кормить будешь эти пятнадцать суток? Арбузом? У вас же фондов нет на содержание арестованных! Подвергнет он!..
— А ну заткнись! Кому сказано!
— Давай подвергай! И пойдешь по рынку на мою кормежку побираться!
Лейтенант у себя в кабинете сидит за столом, обхватив голову руками. На его лице — отчаяние. Через какое-то время он встает, достает из сейфа пистолет. Подойдя к висящему на стене зеркалу, смотрит на себя, подносящего пистолет к виску. Вздохнув: »Похоже, только и остается!» — отходит от зеркала, убирает пистолет в сейф. За дверью продолжаются, правда более лениво, препирательства бомжа и Гусева.
А на рынке Витя и двое его »коллег» продолжают разгрузку. Еще пара ходок с ящиками — и работа закончена.
Фургон отъезжает, продавщица выгоняет работников из подсобки и закрывается изнутри.
— К прилавку идите, там рассчитаемся! — ворчит она. — А то знаю я вас! Только отвернись — ящика как не бывало, а расплачиваться мне!
Троица, обогнув ларек, подходит к прилавку. Продавщица выдает каждому деньги.
— А бутылек, мамаша? — начинает канючить один из грузчиков, Коля.
— А покупай! — предлагает продавщица. — Чего желаешь?
— Совесть-то поимей! И так за гроши вкалывали, надрывались! Что мы — не отработаем! Кто тебе еще за эти копейки!..
— Ладно! — Продавщица выставляет на прилавок бутылку водки. — Не плачь только!
Коля, мгновенно замолчав, хватает бутылку. Кивком головы зовет за собой товарищей.
Арбузная торговля продолжается. Невдалеке проходит милиционер, наблюдающий за порядком. Он подходит к главному арбузнику, они жмут друг другу руки, что-то обсуждают — видно, что отношения налажены.
Около арбузных горок шныряют мальчишки — подростки лет по пятнадцать. Они явно намереваются украсть парочку арбузов, но пока это не очень получается.
Наконец один из мальчишек, встав за спиной продавца, ногой откатывает арбуз под кузов трейлера.
Там арбуз подхватывает другой паренек, передает дальше. Продавец поворачивается — мальчишка со скучающим видом смотрит в сторону...
Тем временем троица грузчиков расположилась на перевернутых ящиках за ларьком. Коля уже сбегал в соседний ларек, торгующий в розлив пепси-колой, взял три бумажных стаканчика, другой грузчик — Вова — в это время разложил на ящике пару соленых огурчиков, стрелку лука, несколько чесночин, а теперь нарезает хлеб перочинным ножом. Все эти припасы он достал из полиэтиленового пакета, который лежал около задней двери ларька рядом с ватником.
— Вот так с утречка пройдешься по рынку, — приговаривает он, — глядишь, и закусочка набежит... Не дадут пропасть друзья с Кавказа...
— Ну, поехали! — командует Коля. — Эй... как тебя... Витек, бери, пока не отняли!
Витя берет стаканчик, все трое чокаются, выпивают, хрустят огурчиками...
— А ты, Витек, откуда взялся? — спрашивает Коля, аппетитно чавкая. — Вроде я тебя не видел тут...
— А я так... — неопределенно ухмыляется Витя. — Хожу, брожу...
— Где ходишь?
— Ну... везде...
— Дело твое... Только это... — с нажимом говорит Коля — Мы вообще посторонних не берем, а тебе, видишь, заработать дали, чужому-пришлому, так что сам понимаешь... если еще подработать хочешь...
— Поделиться надо, друг, — подхватывает Вова. — А то, знаешь, кто не делится, тот и безо всего остаться может.. Давай отстегивай!..
— О чем речь! — Витя вытаскивает полученные за разгрузку деньги, дает Коле и Вове по бумажке.
— Во молодец! — Коля, подмигнув Вове, готовится налить еще водки.
— Я все! — Витя закрывает свой стакан ладонью.
— Обиделся, что ли? — ухмыляется Коля. — Новенький — отстегни, чего обиждуься!..
— Да нет, не обиделся... Я вообще, мужики, это дело не очень...
— Подшитый, что ли? — спрашивает Коля. — Да нет, — тут же сам соображает он, — ты же выпил только что...
— Вот так вот просто и не употребляешь? — поражается Вова.
Витя, усмехнувшись, качает головой — нет».
— Ну почему? — поправляет он себя. — По стаканчику или там бутылочку раздавить с хорошими людьми — отчего же...
— Иначе говоря, — делает вывод Вова, — как нормальные люди? Хочешь — пьешь, хочешь — не пьешь?
— Ну да... вроде бы...
— А чего же ты тогда, друг Витя, — спрашивает Коля, — извини, конечно... так вот живешь? По рынку болтаешься, халтуру ищешь... Может, освободился недавно, жилья нет? — соображает он.
Не сидел я. Это — нет!
— Чудеса! — задумывается Коля. — Ладно — мы, алкаши, пьянь подзаборная, чего там... Тебе уже к полтиннику небось?
— Сорок семь, — уточняет Витя. — Да вы не страдайте, мужики! У нас демократия: кто как хочет — тот так и живет! Я же не мешаю никому!
— Это-то да... Ну ладно! — Коля берется за стаканчик.
— Ах ты сволочь! — слышится крик на всю площадь.
Оглянувшись, мужики видят, что продавец арбузов схватил за ворот мальчишку, откатывавшего арбузы под трейлер.
-— Скотина! — орет продавец, изо всех сил тряся мальчика. — Только отвернешься, а он!.. Ворюга!
Он сильно, с разворота, бьет паренька по лицу. Тот отлетает в сторону и падает на второго продавца, который тоже хватает его.
— Ах ты погань! — Второй продавец ударом отшвыривает мальчишку к третьему.
Из-за трейлера выскакивают еще трое мальчишек — соучастники кражи.
— Пустите его! — кричат они. — Мы отдадим! Не бейте! Мы обратно все вернем!
— Вот они, вся банда! — орет один из арбузни-ков. — Погодите, голубчики!
Мальчишек окружают и начинают избивать. Они пытаются уворачиваться, кричат, просят пощады, но их крики только раззадоривают звереющих продавцов.
Витя встает с места.
— Круто мужики взяли! — говорит он.
— Ты-то не лезь, — останавливает его Коля. — Их смотри сколько! Разберутся!
Кое-кто из посетителей рынка пытается урезонить арбузников.
— Погодите, мужики! Так-то, зачем! Дети все-таки!..
Какой-то мужчина, пытавшийся вмешаться, тут же получает по физиономии, падает. Остальные, боясь встревать, ограничиваются словесными увещеваниями.
Избиение продолжается. В круг прорывается Витя. Что происходит дальше — не очень понятно, но один из продавцов неожиданно падает, двое других отлетают в разные стороны, образуется проход, и мальчишки успевают убежать, а ринувшийся в погоню парень вдруг, споткнувшись о Витину ногу, растягивается на земле.
— Все, ребята! Хватит! — неожиданно громко и с явным страхом в голосе кричит Витя. — Не надо, ребята!
— Ты что же, сволочь, лезешь! — Четверо мужиков, озверев от того, что мальчишки сбежали, надвигаются на Витю. — Смерти захотел? Гнида!
— Беги, дурак! Убьют! — кричат Вите из толпы. — Ноги делай!
— Помогите! — вопит Витя на весь рынок. — Убивают! Спасите!
При этом он не только не пытается убежать, а, напротив, явно ждет нападения.
Четверо молодых здоровых парней, каждый из которых выше Вити чуть не на голову и раза в два шире, с руганью бросаются на него.
И тут же один, хрипя, начинает корчиться от боли, другой с размаху влетает в арбузную горку, третий, промахнувшись, мощным ударом сбивает с ног четвертого...
Витя, казалось бы, почти ничего не делает — нет ни эффектных бросков, ни каратистских ударов с японскими воплями. Чуть убранная в сторону голова, слегка выставленный вперед локоть, почти незаметное касание противника то ребром ладони, то стопой, то затылком по носу — вот, похоже, и весь Витин арсенал.
При этом он не переставая кричит: «Помогите! Спасите! Убивают!» — и все в таком роде.
Привлеченные шумом драки, сбегаются парни-продавцы с соседних трейлеров — восемь человек, вооруженных монтировками. В толпе кто-то ахает — дело может кончиться убийством.
Рыночный милиционер — Гусев — энергично пробивается сквозь толпу, но, оказавшись около драки, останавливается — вмешиваться опасно.
Не двигаясь с места, он старательно свистит, кричит: «Разойдись!», «Прекратить!» Никто его, естественно, не слушает.
Парни с монтировками бросаются на Витю.
Но, несмотря на явное численное превосходство нападающих, ситуация не изменяется. Витя, продолжая время от времени сообщать, что его убивают, аккуратно «вырубает» арбузников.
Толпа — в том числе и Коля с Вовой — смотрит на все происходящее как на чудо.
Когда нападающие валяются на земле, пытаясь прийти в себя, милиционер решает вмешаться.
— Попрошу документы! — увидев, что драка прекратилась, кричит он Вите. — И пройдем со мной!
Может быть, впервые за всю драку в глазах Вити вспыхивает злоба.
— Милиция! — кричит он в толпу, повернувшись к милиционеру спиной. — Где милиция? Тут детей избивали — почему милиция не вмешалась?
Милиционер, пытаясь остановить Витю, хватает его за плечо.
— Меня бьют! Милицию позовите, граждане! — Выкрикнув это и по-прежнему не поворачиваясь, Витя взмахивает рукой. Гусев, как сноп, валится на землю.
Слышится вой сирены — на рынок въезжает ми-лиЦй'й.
Витя, перепрыгнув через валяющихся на земле ар-бузников, скрывается в толпе и исчезает.
К месту драки подъезжает фургон, из него выскакивают милиционеры и начинают одного за другим забрасывать арбузников внутрь.
— А куда эти убежали? Которые били? — спрашивает у толпящихся вокруг людей лейтенант Само-шин — старший в наряде. — Где они?
— Да какие «они»! Один он был! — восторженно кричат ему в ответ. — Один — и все!..
Лейтенант не верит, его обступают, начинают рассказывать, изображать, как было дело, кто-то, увлекшись, попадает соседу по физиономии...
Среди толпы стоят потерявшие дар речи Коля с Вовой.
— Да-а... — произносит наконец Коля. — Айда Витек... Непростой, видать, дядя... А я-то!.. Пугать его вздумал! «Отстегни, мол!» Он бы, чувствую, так отстегнул!..
Вова кивает — «все правильно».
Витя тем временем, попетляв по базару, оказывается на улице. Милицейские свистки все еще слышны, поэтому он, забежав во дворик, прячется за дровяным сарайчиком.
— Эй! — слышит он вдруг. — Эй, дядя? Это я, не бойся!
Витя выглядывает и видит того самого- паренька, который на рынке, стоя около арбузной горки, откатывал арбузы под трейлер. Пареньку лет шестнадцать, судя по пробивающимся усикам и пушку на подбородке, но рост и телосложение у него, как у десятилетнего. Под глазом у него «фонарь», губы разбиты.
— Здорово! —Паренек протягивает руку. — Я за тобой бежал... Слушай, спасибо тебе! Выручил. Если бы не ты — прибили бы, наверное!.. Спасибо!
— И прибьют когда-нибудь, — сердито замечает Витя, — если воровать не бросишь... Отцу бы твоему сказать, чтобы всыпал как следует!
— Нет! — смеется паренек. — Не получится! Нет у меня отца! И матери тоже нет! Детдомовские мы! А воровать... они же, сволота, перекупщики, сами эти арбузы за бесценок скупили, считай, отняли у хозяев!.. У них спереть — сам Бог велел!.. Слушай... а как тебя зовут?
— Виктор Николаевич.
— А меня — Вова. Капитонов Владимир Иванович... Слушай, дядя Витя, а где ты так драться научился? Это же... Ну, ты дал! Сколько их было-то? Человек десять, не меньше!.. А ты — раз, два! Ты боксер, что ли?
— Нет, — улыбается Витя, — я, знаешь, в шахматы, в шашки...
— Да ладно, — смеется Вова, — видел я твои шашки... Ну не хочешь — не говори... А зачем ты «спасите* орал? Для смеха, что ли?
— Ну почему? — Витя тоже смеется. — Чтобы спасли...
— Кого? Их от тебя?..
— Хотя бы...
— А ты вообще откуда? — спрашивает Вова. — Ты здесь живешь, в Зареченске?
- Нет.
- А где?
— Да нигде..,
— Слушай, Владимир Иванович, — настораживается Витя, поскольку трели милицейских свистков приближаются, — научи-ка меня, куда бы смыться... а то я в вашем городишке недавно, географии не знаю...
— А пошли к нам! — предлагает Вова.
— Куда — к вам?
— В детдом. У нас и поживешь!
А можно?
У — Директор — нормальный мужик, я договорюсь! Пошли!.. У нас хорошо! А красиво как! Вот он, видишь?
Вова показывает на холм, находящийся на окраине города.
На холме стоит монастырь. Это — старое здание в русском стиле, с церковным куполом, пристройками, подворьем. Монастырь окружен стеной. Место выбрано очень удачно — холм огибает река, другойее берег — низкий, и монастырь будто парит над бескрайними просторами.
— Вот это — детдом? — удивляется Витя. — Однако!
— До революции монаст1 ырь был, — рассказывает Вова, — а потом большевики пришли, монахов по-уливали, и беспризорников стали свозить сюда... так детдом и остался... Ну пошли?
— Ну пошли...
Вдруг Вова, побледнев, хватается за Витину руку и медленно, закрыв глаза, садится на землю.
— Эй! — пугается Витя. — Владимир Иванович! Чего это с тобой?!
Вова открывает глаза.
— Нормально все, — с трудом говорит он. — Голова закружилась... У меня, доктор говорит, повышенное мозговое давление... Я от физкультуры освобожден... А тут, видишь, бежали мы... и вообще... Все! — Он встает. — Пошли!
Витя вслед за Вовой исчезает за сараями.
...Киношоу по телевизору продолжается.
— А сейчас, — сообщает ведущий, — одна из самых интересных, самых ожидаемых наград — «Лучшая женская роль года»! Пять замечательных актрис предендуют на этот приз! Я уверен — уважаемое жюри было в большом затруднении, потому что все роли прекрасны, каждая из претенденток — ярчайшая звезда российского кинематографа! Но, к сожалению, приз только один! Кому же он достанется? Итак!
По телевизору начинают показывать фрагменты из фильмов, вошедших в номинацию по этому разделу.
Этот телевизор стоит не в водочном ларьке, а в комнате, хорошо, добротно, хотя и несколько старомодно обставленной. Комната эта — одна из трех в отдельной квартире. Напротив работающего телевизора — тахта, на ней, под простыней, лежат парень и девушка — Костя и Света. Света, затаив дыхание, буквально впилась глазами в экран — она ждет объявления имени победительницы. Костю, похоже, кинособытия не сильно волнуют.
— Брось ты, Светка! — Он тянет девушку к себе. — Чего уставилась? Тебе же все равно приз не дадут, ну так какая разница!., ,
— Подожди! Костенька, ну подожди! — Света отпихивает Костю в сторону.
Костя обиженно отодвигается, но, взглянув на висящие над телевизором часы, тут же забывает про обиду.
— Зараза! Чуть не забыл!
Он натягивает под простыней плавки, бежит на кухню, берет в шкафчике большую кружку, сыплет какой-то порошок из банки с яркой наклейкой, доливает воды из чайника, размешивает все это и, отпивая по глотку, идет к Свете.
— Протеиновый коктейль! — сообщает он девушке. — Ускоряет рост мышечной массы в одну и две десятых раза! Слышишь? А, говори с тобой!..
Допив коктейль, он подходит к зеркалу и принимает одну за другой несколько атлетических поз.
Костя занимается культуризмом, и это сразу видно — у него крупные, рельефные, хорошо «накачанные» мышцы. Попозировав, он достает из ящика под зеркалом сантиметр и измеряет свой бицепс, согнув и напружинив правую руку.
— Все! Карьера обеспечена! А, Светка? Эй! Да ну тебя!..
— Лариса Корецкая! — выкрикивает в этот момент ведущий. — Фильм «Иду к тебе»!
Зал взрывается аплодисментами. Телеоператор крупно показывает Ларису. Это молоденькая, лет двадцати, девушка, которая, плача от радости, идет к сцене, на ходу пожимая тянущиеся к ней со всех сторон руки.
Лариса останавливается около режиссера фильма "Иду к тебе" Марии Сергеевны Семеновой, бурно обнимает ее. Мария Сергеевна тоже обнимает Ларису, целует и, развернув за плечи, направляет к сцене.
Света смотрит на все это с нескрываемым восторгом.
— Чего — завидно? — подмигивает Костя. — Тоже хочется? Так давай учись, добивайся... Бывает, что и из детдома девочки актрисами становятся... Тут недавно по телику рассказывали про одну — тоже в детдоме выросла... Известная, много снимается... Да ты знаешь — такая, орет все время...
— Туда разве попадешь... — вздыхает Света.
— Ну вот же Лариса эта попала!
—       Талант нужен...
— У тебя вроде ничего получается, — подбадривает де.вушку Костя. — Я вашу эту самодеятельность видел — ты там вполне...
— Там-то вполне... Счастливая эта Лариса! — снова вздыхает Света.
Лариса Корецкая, сияя улыбкой, стоит в громе аплодисментов и блеске софитов.
На сцену поднимается стройный, в элегантном костюме мужчина лет сорока, с огромным букетом роз. Он преподносит букет Ларисе, целует ей руку, аплодирует, отойдя в сторону.
— Вот оно что! — оживляется ведущий. — Вот кто оказался среди поклонников Ларисы Корецкой! Дорогие друзья, Ларису только что поздравил президент крупнейшего в стране частного банка «Александр» — Александр Зимин! Очень, очень интересно! Дорогая Лариса, не упустите свой шанс! Впрочем, дружба — я подчеркиваю — дружба Ларисы и Александра ни для кого уже не тайна, а что касается тайн, на то они и тайны, чтобы тайное не становилось явным до поры до времени!
Света с восторгом смотрит на экран.
— А ты знаешь, — оживляется она, — ведь они все через два дня мимо нас проедут! Ага! Фестиваль закончится, и они на творческие встречи поедут со зрителями. Какие крупные города есть на пути в Москву — Там встречи будут! «Эхо фестиваля» называется!
— Мы, что ли, тоже крупный город? — ухмыляется Костя.
— Поезд-то московский через нас идет! Стоянка две минуты!
Костя снова ухмыляется.
— Надо будет подойти к поезду... А вдруг увижу кого-нибудь из них! — мечтает Света.
— Я в Москву поеду, к Старкову, и тебя возьму, — обещает Костя, — может, куда-нибудь пристроишься... А вообще — мне массажистка нужна... Вот пошла бы ты на курсы...
— Приз Ларисе Корецкой вручает признанный эталон мужской красоты и силы, чемпион россии по бодибилдингу Алексей Старков! — объявляет ведущий.
Из-за кулис появляется громадного роста атлет в плавках. Он приветственно взмахивает руками, колоссальные мышцы волнами перекатываются под глянцево сверкающей кожей.
— Ух ты! — Теперь уже Костя прилипает к телеэкрану,
Медленно, словно робот-терминатор, Старков приближается к Ларисе и, опустившись на одно колено, протягивает ей статуэтку. Зал аплодирует.
Поднявшись с колена, Старков слегка толкает Ларису назад, усаживает ее на ладонь и поднимает вверх на одной руке. Зал неиистовствует, Костя у телевизора — тоже.
— Здорово! Потрясно! Светка, а ну-ка давай!
Он сдергивает одеяло, хватает голую Свету,
силой — несмотря на визг и сопротивление — усаживает на ладонь, пытается поднять. На какой-то момент Косте это удается, но он тут же теряет равновесие, обоих несет в сторону, и в результате они заваливаются прямо на средних лет женщину, которая уже несколько минут, буквально кипя от возмущения, наблюдает за их возней.
— Привет, мама! — вопит Костя, пытаясь удержаться на ногах. — Познакомься — это Света!
Голая Света в результате падения оказывается в объятиях Костиной мамы — Алевтины Степановны.
— Здравствуйте, — аккуратно высвобождаясь, говорит девушка и только тут вспоминает, что она не одета. Взвизгнув, Света бежит в комнату, молниеносно натягивает трусики, мечется по комнате в поисках платья...
— А ничего она, — замечает Алевтина Степановна, снимая в прихожей плащ. — Ничего... А мне бабка Никитична в магазин позвонила — пришла к твоему Косте подружка... Дай, думаю, отпрошусь на полчасика да посмотрю, что за подружка такая... Стройненькая, ладненькая... И живота не видно... пока...
— Какого живота? — настораживается Костя.
— Какого... Такого! У этих тварей детдомовских одна метода — забеременеть по-быстрому, тогда ты, дурак наивный, не отвертишься... Она же, зараза, видит, что с порядочными людьми дело имеет... Мы же ее, гадину, с ребенком на улицу не выгоним, — миролюбиво рассуждает Алевтина Степановна, выкладывая из сумки продукты на кухонный стол.
— Чей это на самом деле ребенок будет — вопрос, конечно, а жениться тебе придется... или, на худой конец, алименты платить... а она весь свой детдом поганый в свидетели призовет, что ты с ней жил, сыночек... А тогда и занимайся своим культуризмом, сколько душе угодно... Пеленки постираешь, ночку возле ребеночка не поспишь, потом на работе повкалываешь, чтобы семью накормить, — а тогда и занимайся...
Света, заливаясь слезами, выбегает из квартиры, хлопнув дверью.
Костя устремляется было за ней, но, передумав, останавливается.
— А, ладно... все равно на тренировку скоро... Мелешь, мама, сама не знаешь что! Какой там ребенок, и почему жениться обязательно! Все со всеми живут, и никто ни на ком не женится...
— Детдомовская она? Дурак ты, сыночек! Пойми — детдомовская!
— Ну и что?
— А ты подумай — у каких родителей в наше время дети в детдоме оказываются? Сейчас не война, слава Богу! Значит, или алкоголики, или уголовник ки... Или и то, и другое! А яблоко от яблони — сам знаешь! И такую... ты в дом •приводишь! Опомнись!
— Ай ладно... — машет рукой Костя. — Ты лучше вот что скажи... творог принесла?
Мать, всхлипывая,, кивает.
— Обезжиренный?
— Я тебя растила без отца. — Мать собирается зарыдать. — Мучилась...
— Ма^, успокойся! Растила — я и вырос! Творог обезжиренный или нет?
Алевтина Степановна протягивает ему пакет.
Костя рассматривает этикетку.
— Ага... то, что надо! Да не переживай ты!.. Мне, во-первых, в армию осенью, а Светка знает: до армии — никаких свадеб! А если я в Москву уеду и Старков меня возьмет, тогда вообще другая жизнь начнется! Так что не боись! Все! Я на тренировку! Четыре яйца мне отвари, белок отдельно сделай, поняла? Все, пока!
Костя уходит. Мать с тревогой смотрит ему вслед.
...Кинофестивальный зал аплодирует. Цыгане, запевая «Величальную», несут Галине Васильевне стаканчик водки на подносе.
...Этот телевизор работает в служебном кабинете. Кроме телевизора, там имеются классический, буквой «Т», стол, диван, сейф... Это кабинет мэра города За-реченска Сидорова.
Сам Сидоров сидит во главе буквы «7» и, поглядывая в телевизор, разговаривает по телефону.
— Так что там такое на рынке? — спрашивает он. — Ага, доложили!.. Драка? И все? Обычная? Не совсем... Ну ладно... Разбирайся, доложишь... А денег нет! А не пришли! Должны были — а не пришли! А не знаю... тебе — в первую очередь... Конечно, как же ты в нашем Чикаго без вертолета!.. На рынке-то никому из твоих рыло не начистили? Ага, ага!.. Ну да — особый случай!.. Ну вот — две машины у тебя! Две! А надо — четырнадцать?.. А я, видишь ли, — мэр, а не Господь Бог... Будь здоров!
Он кладет трубку.
За столом, напротив Сидорова, сидит мужчина лет шестидесяти пяти, в помятом, лоснящемся костюме. Это директор Зареченского детского дома Михаил Борисович Зайцев.
— Семен Петрович! — канючит Зайцев. — Ну войди в положение! Это же детский дом! Детский! Я не говорю — весь ремонт, ну хоть крышу!.. Мало того что дети болеют, так ведь здание уникальное! Архитектурный памятник! Мэр ты или кто?
Сидоров, вздохнув, молча смотрит на него.
— И что за слово идиотское придумали — «мэр»? — говорит он наконец. —Ну ладно где-нибудь там... А у нас? Смех... Мэр... голландский!..
— Семен Петрович! — продолжает ныть мужчина. — Ну пойми!..
— Ты взятку принес? — оглянувшись на дверь, спрашивает мэр.
-        Принес, а как же! — подмигивает Зайцев.
Мэр нажимает кнопку звонка.
Входит секретарша — женщина лет пятидесяти.
— У нас совещание, — глядя в сторону, говорит Сидоров. — Никого не пускать, ни с кем не соединять...
— Вы же утром уже совещались!.. С директором бани! — раздраженно говорит секретарша.
— Не твое дело... Иди давай! Да! Если из воинской части — то соединяй!
Секретарша, фыркнув, выходит.
Когда дверь за ней закрывается, мэр достает из тумбы стола тарелку с солеными огурцами и нарезанным хлебом и два граненых стакана.
Зайцев вынимает из портфеля бутылку водки. Мэр берет бутылку, разглядывает, ставит на стол, достает из кармана кошелек, протягивает Зайцеву деньги.
—- Так? Или еще?
— Много даешь... На двоих так на двоих... Мне твои чаевые тоже ни к чему...
Зайцев, вернув одну бумажку, прячет деньги, открывает бутылку, разливает водку, они с мэром чокаются...
Телевизор все это время продолжает работать.
В тот момент, когда мэр чокается с Зайцевым, Галина Васильевна берет стаканчик с водкой, поднесенный цыганами, приветственно поднимает его.
— Во, видал? — Мэр тоже приподнимает свой стакан, приветствуя Галину Васильевну. — Ваше здоровье, мадам Коновалова!
Все трое выпивают, хрустят огурчиками...
Коновалова ставит стаканчик на серебряный поднос и вдруг, поймав ритм песни, взмахивает руками и начинает.отплясывать «Цыганочку». В зале — всеобщий восторг.
— Ты вот у кого денег-то попроси, — советует мэр, указывая недоеденным огурцом на Галину Васильевну. — Там и на крышу есть, и на чердак...
— Про нее по телику рассказывали, — говорит Зайцев. — Образование — восемь классов, ПТУ... крановщица... а потом — как-то чего-то...
— Как-то — это как? — переспрашивает мэр, наливая еще пр полстакана.
— Сначала вроде бы какими-то плащами спекулировала, потом подпольный цех открыла. Первоначальный капитал появился — кооператив организовала торгово-закупочный... Не помню я!..
— Надо нам с тобой, Михаил Борисович, — замечает Сидоров, — взять твой детдом, вывести на перрон, встать на колени!..
-       Зачем?
— Так они же все мимо нас проезжать будут! И Коновалова в том числе... Две минуты поезд стоит — можно успеть чек выписать! Хоть на миллион долларов!
— Представляю я себе, — со слезой в голосе говорит слегка «поплывший» от водки Михаил Борисович, — огромную нашу, необъятную Россию! Несется по ней поезд, едет в нем эта самая Коновалова — со свитой, с охраной, со всеми вон киношниками!.. И стоят вдоль железной дороги простые люди, и каждый — с протянутой рукой, потому что бедность замучила, а она мимо несется, Коновалова эта, миллионерша, и не видит ни черта!..
— Стоит народ с протянутой рукой, — подхватывает мэр, — вместо того чтобы работать, а она мимо несется и правильно делает! Ой ты, гой еси, одним словом!..
— Да где же работать-то, Сеня! — вскрикивает Зайцев. — Ну где у нас в Зареченске работать? Была хорошая фабрика, резинки для трусов делали для всей страны — закрылась... Я ведь, Сеня, беззаконие творю! У меня в детдоме и по восемнадцать, и по двадцать лет воспитанники есть, и еще старше. Выпускать надо давным-давно, а я держу, потому что — куда выпустишь? В другие-то города страшно отправлять, не дай Бог что случится, жизнь-то нынче... А у наб.т— и учиться негде, и работать...
— Ну, может, дадут денег, — не веря в это, говорит мэр. — Мы фабрику снова откроем, переоборудуем...
— Вон они на что деньги тратят! — кричит опьяневший Зайцев. — Вон! Полюбуйся!
По знаку Коноваловой прямо с потолка в зал сыплются воздушные шары, со сцены летят цветы... В зале гаснет свет, и на экране появляется снятый «проездом» длинный банкетный стол, уставленный самыми немыслимыми напитками и закусками. Стол снят так, что он кажется бесконечным, уходящим за горизонт... Вдоль стола стоят улыбающиеся официанты.
— Товарищи дорогие! — слышится голос Коноваловой. — Наша компания приглашает всех на банкет, а чтобы никто не сомневался — идти или нет, посмотрите — чем угощать будем... Мы для этого случая свой художественный фильм сняли! Приходите, милости просим!
Свет в зале зажигается, Коновалова под аплодисменты зала покидает сцену.
— Видал? — вопит Зайцев. — Вот они где, миллионы! А приехала бы она к нам в детдом да посмотрела бы, как дети живут, чем питаются... Ведь для них каждое яблоко — праздник!.. Эх!.. Вот будет она мимо нас проезжать, так я не с протянутой рукой, а с булыжником на перрон выйду!..
Звонит телефон. Мэр снимает трубку.
— Да. Я. Решили? Ну, отлично! Он здесь как раз... Есть. Договорились! — он кладет трубку. — Не боись, Михаил Борисович! Я еще на посту! Сейчас тебя осчастливлю! И весь твой детдом!
— Это как? — удивляется Зайцев.
— Слушай. Насчет ремонта... Делать его надо — это не вопрос... С другой стороны — денег на ремонт нет и быть не может... С третьей стороны — ты знаешь, что на тридцатом километре есть воинская часть, причем строители... У них проблема возникла — переформировывают их, численный состав увеличивается чуть не вдвое, а жить им негде... Строят они дома и строить будут еще года полтора...
— Ну и что? — настораживается директор.
— Я с командиром говорил... Если, говорит, детский дом мне свое помещение на год отдаст... ну, на полтора... я, говорит, офицеров там расселю — в смысле здесь — и за это им все отремонтирую в лучшем виде! А?
— Подожди... как это детдом отдаст помещение? — возмущается Зайцев. — А дети куда?
— Распределим по области!.. — говорит мэр, довольный своей находчивостью. — Старших — в ПТУ, в общежития, маленьких — по интернатам распихаем!.. Не волнуйся — не на улицу! Годик перемогаетесь — а зато потом въедете в хоромы! И бесплатно! Ну? Молодец я?
— Сказал бы я тебе, кто ты, — зло говорит Зайцев.
— А чего такое? <— возмущается обиженный мэр. — Для вас же стараюсь!
— Для кого — «для вас»? — спрашивает директор, в упор глядя на Сидорова. — Наверное, для нашего детского дома?
— Ну! Ясное дело!
— Так вот: наш детский дом, к твоему сведению... если ты до сих пор еще не понял... это ведь не стены! Не крыша — даже новая, отремонтированная! А это — люди! Коллектив! Это отношения старших и младших, это традиции, которые от одних к другим передаются... это... климат особый!
— У тебя будет особый климат с дырявой крышей! — сердится мэр.
— Не цепляйся к словам! Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду!.. Мы все — одна семья! А за год — среди чужих — новые друзья, новые связи, новые привычки... в том числе и вредные... Да нет, и речи быть не может! Это означает все разрушить! Все, что годами создавалось... десятилетиями! Дружба, атмосфера, отношения между детьми... тысячи незримых нитей!.. Это же дети, дети, без родителей живущие! И так психика напряжена, нервная система чуть не у половины с нарушениями... естественно, без папы с мамой растут да плюс у некоторых наследственность... сам понимаешь!., Закон простой: ребенок должен расти в семье! Нет родителей — значит, мы должны этой семьей стать! Мы и есть такая семья! А теперь представь, что значит отдать ребенка на год из семьи в чужие руки! Да еще в интернаты, где черт знает что творится!..
— Тихо, тихо! — успокаивает мэр возмущенного Зайцева. — А по-моему, ты, Михаил Борисович, того... сгущаешь краски... Ты, конечно, великий педагог, но... и в других местах дети растут, и слава Богу...
— Все! — вопит директор. — Слышать не желаю!
Он резко встает и, на ходу хлопнув Зайцева по
плечу, выходит из кабинета.
Мэр наливает себе водки, выпивает, закусывает огурцом, убирает все следы «пиршества» в стол, нажимает кнопку селектора.
— Соединяй меня со всеми, — командует он.
Тут же звонит телефон. Мэр снимает трубку.
— Да... Нет у меня денег! — орет он. — Не дали! Да, опять не дали! Должны были! И не дали! Значит, без хлеба будем сидеть! Не знаю я, йак твое оборудование чинить! Не знаю!
Бросив трубку, он откидывается в кресле. Телефон тут же звонит снова. Мэр сидит, не снимая трубку.
...Коновалова стоит на сцене фестивального зала, кланяясь в ответ на гремящие апплодисменты. При этом она — кстати, не первый раз — посматривает в кулису.
Наконец там появляется рослый, стриженный ежиком парень — это один из охранников Коноваловой, Юра. Он делает знак — «Пора, быстрее!».
Коновалова, поклонившись, идет в кулису, оттуда — почти бегом по коридору, к дверям с надписью ♦Генеральный спонсор».
За дверью, в кабинете, оборудован офис — есть компьютер с принтером, факс, ксерокс...
В кабинете двое молодых людей, по виду — ученые-аналитики. Вид у них тоже «офисный» — белые рубашки, галстуки. Один из них говорит по сотовому телефону:
— Вы можете, кстати, дополнительно информировать бюджетную комиссию конгресса о том, что фильм, продюсером которого была компания «Ро-синвест», на крупнейшем российском кинофестивале стал абсолютным лидером. Это тоже говорит о понимании госпожой Коноваловой современных процессов и направлений развития культуры в нашей стране...
Он говорит по-английски. Заметив, что Галина Васильевна вошла, он сообщает:
— Сейчас госпожа Коновалова возьмет трубку.
— Добрый день, мистер Смит. — Галина Васильевна хоть и с «нижегородским» акцентом, но свободно говорит по-английски. — Я не сомневалась в успехе, если за дело берется такой человек, как вы...Через сутки мы даем конкретный адрес. Через три дня вы можете высылать съемочную группу. Работы будут начаты. Я ручаюсь, мистер Смит. Я ручаюсь лично! Вы немедленно получите факс, что компания «Росинвест» отвечает всем своим имуществом, а это — недвижимость в центре Москвы! Лучше бы проект сорвался и вы получили бы эту недвижимость. Да-да! Я ценю ваше остроумие, но проект не сорвется! Да, я уверена! Успехов! — Она отключает связь, кладет на стол телефон.
— Галина Васильевна! — с тревогой говорит один из молодых людей, Илья Левин. — Все это хорошо, конечно!..
— Так, голубчики! — ни к кому не обращаясь, задумчиво говорит Галина Васильевна. — Илья, отправь им факс, о чем я сейчас говорила — компания «Росинвест* ручается... ну, в общем, ясно...
Илья садится к компьютеру, набирает текст, получает лист из принтера, вкладывает его в факс...
Галина Васильевна ждет, пока лист начнет проходить. Факс жужжит, письмо медленно уползает внутрь — сообщение передано.
— Все, как говорится, отступать некуда — позади Москва! — говорит Коновалова. — Ну-с, давайте думать...
— Вы меня извините, Галина Васильевна, но так нельзя! Сначала договориться, условиться,определить срок чуть ли не до секунды — а потом начинать думать, как этот договор выполнить! Зачем вы согласились ? — говорит Левин.
— Нам плывут в руки миллионы долларов из американского бюджета. Отказываться ? — в упор смотрит на него Коновалова.
— А что мы с ними будем делать?
— А кто тут еврейская голова ? Даже две? Думайте! Я-то уверена — нам нужен город! Обычный русский городок! А уж мы его!..
В дверь заглядывает Юра.
— Галина Васильевна, на сцену! Народ требует!
— Думайте! — Коновалова выходит.
...Телевизор продолжает показывать киношоу.
— Итак, дорогие друзья, — говорит ведущий, — фильм «Иду к тебе» режиссера Марии Семеновой является бесспорным лидером нашего конкурса. Однако профессиональное жюри еще не сказало своего слова! А пока — особый, специальный приз! Он называется "Женское сердце" и его получает исполнитель главной мужской роли в одном из конкурсных фильмов — артист, который сумел завоевать симпатии, покорить сердца наибольшего числа зрительниц! Кто же он — любимец прекрасной половины зрительного зала? В этой номинации — пять мужчин, пять замечательных артистов. Все они достойны награды, но победитель — один. Кто же он?
На экране начинают показывать кадры из конкурсных фильмов.
...Этот телевизор стоит в райотделе милиции. В кабинете начальника милиции молодой лейтенант разбирается с участниками драки на рынке — парнями, торговавшими арбузами. Начальник райотдела, Скворцов, сидит во главе стола и молча слушает-.
— Ребята! — устало говорит лейтенант арбузни-кам. — Ну чего глупости-то молоть! Один, один!..
— Да вы у людей спросите! — кричит один из парней. — Весь базар видел!
— Правильно! — говорит лейтенант. — Старшина Петренко ходил, свидетелей опрашивал! Говорят, действительно, какой-то мужичонка там болтался, он и Гусева ударил... Некоторые — врать не буду — тоже говорят, что он один вас всех...
— Вот! — галдят парни. — Слышишь, лейтенант! А мы про что?
— Да не может такого быть! — орет доведенный до белого каления лейтенант. — Вас двенадцать человек! С монтировками! Молодые лбы, здоровые! Я сам по боксу кандитат в мастера, кое-что понимаю в этом деле!.. Короче — если не прекратите!..
— Спокойно, Самошин! — прерывает его полковник. — Про этого., одного... что-нибудь еще можете сообщить?
— Сто раз уже говорили!.. — галдят парни. — Среднего роста, худой... За мальчишку вступился, мы мальчишку этого поучить хотели за воровство... что было, то было... А какие у него приметы... Только на него глянешь — уже лежишь, вот и все приметы!.. Чего нам врать-то, делать, что ли, больше нечего?.. Да и не мы одни — весь базар одно и то же говорит, ты сам, лейтенант, только что!..
— Ладно! — обрывает их полковник. — Все свободны.
— Товарищ полковник! — возмущается лейтенант. — Да врут они все!..
— Свободны! — повторяет полковник. — Идите! Торговлю можете продолжать!
Парни поспешно, пока начальство не передумало, выходят.
— За мальчишку они свое получили, — замечает полковник. — Более чем... А что касается этого... одного... и до нас, значит, очередь дошла... ну-ну...
— Какая очередь? — не понимает лейтенант.
Полковник, порывшись в столе, достает откуда-то
снизу, из-под груды бумаг, небольшую папку.
— Знаешь, лейтенант, — говорит полковник, раскрывая папку, — в каждой профессии, в каждом деле, свои легенды существуют... своя, так сказать, мистика, потусторонний мир, тайны и привидения... У моряков, например, — «Летучий голландец*... У летчиков — неопознанные летающие объекты или Бермудский треугольник... У шахтеров — дед какой-то есть, по шахтам бродит, не помню, как они ёго называют... Артистов послушаешь — в театре духи живут, даже фильм есть такой, «Призрак оперы*...
— Ну и что? — недоумевает лейтенант.
— Вот, смотри! ¡Д Полковник, надев очки, достает из папки листы. — Информация из министерства, так сказать, для справки... примерно раз в год что-то подобное появляется, я для интереса поднакопил... В городе Воронеже, в одна тысяча девятьсот... так... на городском вокзале... местная милиция проверяла документы ... иначе говоря — устроили облаву на бомжей... при этом, к сожалению, были пьяные...
— Кто — бомжи?
— Это само собой... Наши... в общем, ночью будили, кулаками, дубинками... били, короче говоря... А какой-то тип закричал «не бейте... Ну и вот... там, правда, восемь человек было, не двенадцать, но омоновцы, трое раньше в спецназе служили...
_ И что?
— Госпитализированы. Переломы, вывихи, сотрясения... Один человек!.. Мужичок средних лет... особых примет нет... исчез... дальше! — Он берет другой листок. — В городе Усть-Вилюйске, Восточная Сибирь, местные парни организовали банду, весь город запугали. Однажды на танцах начали приставать к девушкам, избивать парней, кто пытался заступиться, одну девушку собрались изнасиловать прямо на танцплощадке... мол, мы тут короли, нам все дозволено...
— А милиция? — возмущается лейтенант.
— Какая там милиция... — вздыхает полковник. — Боялась связываться... Этой бандой двое уголовников руководили, как потом выяснилось...
— Ну-ну? — Лейтенант предвкушает эффект. — И он их?..
— И он их... — подтверждает полковник. — Все — «качки», все — карате занимались, у всех — ножи, кастеты, у четверых — нунчаки, у одного — "ствол"... Недаром их весь город боялся! Все — вповалку... Ледовое побоище!..
— Да кто же это такой?
Полковник пожимает плечами.
— Поди знай... И вот постепенно стали такие случаи по России накапливаться... в конце концов, один раз — чего не бывает, тем более, может, померещилось свидетелям или пьяные были... Но видишь — то тут, то там, и все похоже... Один, маленький, худенький, примет нет, куда делся — непонятно... То в ресторане города Севастополя моряки гуляли, драку устроили, начали к посетителям приставать... То на инвалидную артель в городе Омске рэкет наехал, данью обложили, а этот наш герой... там работал, то ли дворником, то ли кочегаром, без документов... Наехал рэкет, трое, он двоих вырубил, одному дал убежать, тот вернулся с подмогой, еще семеро... Ну, тут уж...
— Чудеса! — поражается лейтенант. — Да, если он при артели инвалидов жил, может быть, они про него что-то знают?
— Знают... Витей зовут... вежливый... Все.
— Да-а! — Лейтенант потрясен. — Прямо Робин Гуд какой-то у нас завелся!
— Ну, Робин Гуд-то он относительный, — возражает полковник, — сопротивление работникам милиции... неоднократно... тяжкие телесные причинял, увечья...
— Так за дело! — возражает лейтенант.
— А это не ему решать — за дело или не за дело, если у нас такие Вити начнут порядок устанавливать, и государству конец! Беззаконие это! Беспредел! Да ведь и он не дурак, тоже это понимает! Недаром везде и всегда «Не бейте! — орет. — Спасите! Убивают!». Думаешь, почему?
— Необходимая оборона! — соображает лейтенант.
— Она самая... защищался — и все! Хитрый тип! Сегодня-то у нас... перед тем как Гусева нашего выключить, «милиция!» кричал. Все свидетели в один голос утверждают! Значит, не видел, что милиционера бьет!
— Куда же он, интересно, делся?
— А куда он обычно девается, — пожимает плечами полковник. — Чудеса! Да... Но учти, лейтенант!
Если вдруг, не знаю уж как, мы этого Витю поймаем — нам большое спасибо скажут! На уровне министерства! Интерес большой к этой личности! Начальство чудес не любит! Уголовники, бандиты — это, как говорится, свое, родное, тут понятно! А вот когда без разрешения чудеса начинаются — это, сам понимаешь, не очень-то поощряется...
— Вот бы поймать, а? — мечтает лейтенант. — Наверное, сразу бы в Москву взяли!
— Лови, лови! — усмехается полковник. — Бог в помощь!.. Значит, оформишь сегодняшнее происшествие как драку между ними самими. Взаимных претензий нет, пострадавших нет — и все... А что касается этого Вити легендарного, мой тебе совет — не лезь лучше! Ну, посадим мы его...
— Товарищ полковник! — удивляется лейтенант. — Вы же сами говорите — беззаконие, беспредел...
— А может, так и надо — задумчиво говорит полковник. — Есть же... отдельные представители... Что хочешь с ним делай, а пока морду не набьешь — не поймет... Беззаконие, конечно!.. Смотри-ка! Еще кому-то приз вручают!
— Приз «Женское сердце» получает исполнитель главной мужской роли в фильме «Иду к тебе» Владимир Каретников, — сообщает тем временем ведущий по телевизору.
На сцену поднимается Каретников — рослый, с длинной шевелюрой и модной небритостью.
— Приз вручает чемпионка России по бодибилдингу, фитнессу н шейпингу Наташа Старкова! — объявляет ведущий.
На сцену выходит девушка в бикини, с очень хорошей спортивной фигурой. Это жена Алексея Старкова, Наталья.
Вслед за женой выходит сам Алексей. Разыгрывается пантомима: Наташа стремится к Каретникову, Алексей ее удерживает, пытается сломить сопротивление, увести со сцены, Наташа вырывается, Алексей рыдает, Наташа его жалеет, склонившись над коленопреклоненным мужем, но все-таки уходит к Каретникову... Все это, конечно, только повод для показа раз-лотных атлетических поз.
Наташа вручает Каретникову приз — «Хрустальное сердце*. Зал аплодирует.
— Через два дня вся эта компания у нас будет, — говорит полковник лейтенанту. — Надо подготовиться...
— Две минуты всего поезд стоит! — недоумевает лейтенант. — Чего там!
— А того там, — строго отвечает полковник — что люди наверняка поглазеть соберутся! А вдруг кто-нибудь в поезд полезет, с артистами знакомиться? Или бутылкой в вагонное окно зафитилит! Или еще чего-нибудь. Народ-то дикий!..
— Это верно, — соглашается лейтенант. — Ладно... подготовимся, товарищ полковник...Разрешите идти?
— Ишь оживился! — усмехается Скворцов — Витю ловить бежишь?
— А вдруг это мой шанс и есть? Именно мой!
— А ты в каких масштабах мордой об асфальт собираешься бить? — полушутя интересуется полковник, — Город, область?.. Или всю страну?
— Да я так! Что вы! — смеется лейтенант. — Хотя... иногда, знаете, может быть, и всю страну стоит... чтобы успокоилась!.. Разрешите идти?
Полковник кивает. Лейтенант выходит из кабинета.
Кннопраадник продолжается.
— А теперь, — объявляет ведущий, — настало время вручения главного приза нашего фестиваля! Существует традиция — награждать отдельно за лучшую режиссуру и отдельно — за лучший фильм! Но нам эта традиция кажется неправильной! Ведь если режиссер признан лучшим, то за что? Ясно, что за самый выдающийся фильм! И наоборот, возможно ли, чтобы лучший фильм, победивший в конкурсе, был поставлен не самым лучшим для данного фестиваля режиссером? Бред! Абсурд! Нонсенс! Поэтому на нашем фестивале приз за лучший фильм получает лучший режиссер. Но кто же он? Кто же победитель? Вспомним, дорогие друзья, пять фильмов, попавших в номинацию нашего фестиваля!
В зале гаснет свет, и начинается показ кинофрагментов.
...Этот телевизор работает и в кабинете директора детского дома Зайцева. Кабинет расположен в монастырской келье с низкими сводчатыми потолками. Мебель в кабинете, разумеется, современная. Обращает на себя внимание застекленный стеллаж с огромным количеством кубков, статуэток, дипломов в твердых обложках, вымпелов на подставках и без.— это все награды за спортивные и культмассовые достижения.
В кабинете — сам Зайцев, Витя и Вова Капитонов. Взрослые сидят, а Вова в возбуждении бегает по кабинету.
— Михаил Борисович! — кричит он. — Говорю фе вам — если бы не он!.. У кого хотите спросите!
— Не надо мне спрашивать! — строго говорит директор. — И так охотно верю, что вы на рынке воровали арбузы! Верю!
— Да при чем тут арбузы!
— Тихо! — цыкает на Вову Зайцев. — Я понял!.. Все это хорошо, одно нехорошо — документов у него нет...
Витя разводит руками — «нет*!
— Ты, наверное, их потерял? — с иронией спрашивает Зайцев. Витя, улыбаясь, кивает.
— После отсидки, что ли?
— Нет, — отвечает Витя. — Не сидел я.
— А почему документов нет?
— А зачем они мне? — улыбается Витя. — Как меня зовут — я и так скажу, когда родился — тоже, прописки все равно не имеется, детей нет, в армии служить по возрасту не положено...
— А ну-ка, Вова, выйди! — велит директор. — Выйди, выйди!
Вова, возмущенно дернув плечами, выходит.
— Я тебе, друг, вот что скажу, — негромко говорит Вите Зайцев. — Наш детский дом — не хвалясь заявляю — явление уникальное. Мы все здесь — семья. Много сил мы на это положили — и я, и товарищи мои... чтобы дети не воспитанниками себя чувствовали, а детьми...
Сам понимаешь — кто сейчас в детский дом попадает? Те, у кого родители либо алкоголики, либо уголовники... либо отказные дети... от кого в родильном доме отказались... Таких у нас больше половины, тот же Вова Капитонов, кстати... Ты, наверное, слыхал, что в детских домах бывает? И воруют, и бьют детей, и старшие младших обижают... Ну а мы все—семья... Вот Капитонов... он за эти арбузы еще свое получит... Но я точно знаю — они не для себя воровали, а для маленьких наших. У нас — так...
Витя кивает — «понятно».
— То, что ты за Вову заступился, — продолжает директор, — это тебе плюс... и очень большой. Иначе бы я с тобой и говорить не стал... А делать что умеешь?
— Все умею, — говорит Витя.
— Ну-ну. — Директор задумывается.
По коридору детдома идут Света и Татьяна Терентьевна, воспитательница, — толстенькая смешливая женщина, по виду — типичная клуша.
Они проходят мимо Вовы, который стоит под дверью директорского кабинета.
— Капитонов — на репетицию, — командует Татьяна Терентьевна. — Быстренько!
Вова идет вслед за ними.
— Светка! — Он всматривается в лицо девушки, видит ее заплаканные глаза. — Ты чего?
— Не лезь к ней, Вова! — шепчет воспитательница. — Это — личное!.. Кстати, — вспоминает она. — А что, Михаил Борисович у себя?
— У себя, — подтверждает Вова.
— Не на репетиции? Да что же это такое! — с возмущением говорит Татьяна Терентьевна и идет обратно, к директорскому кабинету.
В кабинете Зайцев продолжает раздумывать.
— Как же быть-то с тобой?.. — Он постукивает пальцами по столу.
В кабинет буквально врывается Татьяна Терентьевна.
— Михаил Борисович! — Она многозначительно указывает на стенные часы.
— Татьяна Терентьевна! — Директор дает понять, что он занят.
— Михаил Борисович! — с нажимом повторяет воспитательница.
— Татьяна... — Тут взгляд директора падает на Витю. — О! Слушай, друг! Вот если Луку сыграешь — беру тебя!
— Какого Луку? — не понимает Витя.
— Из пьесы Горького «На дне*... Мне некогда! — перебивает Зайцев уже открывшую рот для возражений Татьяну Терентьевну — Я все равно текста не знаю! А это вот наш новый сотрудник.. Виктор Николаевич... Он согласен... Берите и вводите... и пускай играет!.. Все! Я сказал — все!..
Татьяна Терентьевна с большим сомнением оглядывает «нового сотрудника» в линялой футболке и кедах.
— Хорошо, — с леденящим душу спокойствием заявляет Татьяна Терентьевна. — Но в таком случае я ни за что не отвечаю!
— Вот и слава Богу! — радостно заявляет директор. — Берите его и ни за что не отвечайте! Давай, друг! — Он подталкивает Витю к выходу. — У нас все этим занимаются! Мужчин мало — приходится... Роль классическая, пьеса тоже! Давай! А после репетиции зайди — решим, где жить будешь, все такое!..
Витя, пожав плечами, идет к двери.
— Итак, — провозглашает в это время ведущий кинопраздника, — лучший фильм нашего фестиваля — картина «Иду* тебе», режиссер Мария Семенова! Приветствуем победителя!
Витя, резко остановившись, смотрит на экран.
Камера крупно показывает лицо Марии Сергеевны. Затем изображение «отъезжает», на экране видно, как Мария Сергеевна под гром аплодисментов идет по залу. Операторы показывают аплодирующих Ларису Корецкую, Каретникова, Наташу и Алексея Старковых, Галину Васильевну Коновалову...
К Марии Сергеевне бросается женщина ее возраста в ярко-зеленом пиджаке, с короткой мальчишеской, несмотря на солидный возраст, стрижкой. Она, рыдая, обнимает Семенову.
— Первой режиссера Марии Семенову поздравляет ее ближайшая подруга и соратница, второй режиссер всех ее картин Людмила Канарейкина, которую все в мире кино по-дружески называют «Милка»! Дорогая Милка — это и твоя победа тоже!
И снова Мария Сергеевна крупно на экране. Она улыбается, машет рукой, на ее глазах слезы — видно, что она счастлива, горда своей победой.
— Между прочим, — говорит в это время Татьяна Терентьевне директор, — вы знаете, что вся эта кинопублика через два дня будет у нас? Поезд стоит две минуты, но тем не менее!.. Дети есть дети! Полезут за автографами — весь поезд разнесут!..
Татьяна Терентьевна кивает — «все понятно».
— Идемте, Виктор Николаевич! — зовет она. — Идемте же!.. Вы что — не слышите?
Витя, похоже, действительно не слышит — он не отрываясь смотрит на Марию Сергеевну.

Конец первой серии

0

3

ВТОРАЯ СЕРИЯ
Вечер — около семи часов.
Среди лесов и полей, равнин и холмов средней полосы России идет поезд.
Это специальный состав, что заметно по некоторым признакам. Во-первых, он короче обычного — всего пять вагонов. Во-вторых, по всей его длине висят большие плакаты, на каждом плакате — по букве, а в общем получается надпись — «Цветущий май». Все окна светятся, слышатся вопли, песни, гремит музыка.
В поезде едут призеры, участники и гости только что закончившегося фестиваля.
— Алло, диспетчер! — говорит в микрофон начальник поезда, сидя в служебном купе перед пультом связи. — Диспетчер, это двадцать пятый специальный! Начальник поезда говорит! Верочка, это ты, что ли? Ага, Грибов, он самый! Ну как оно? И у меня ничего, внучка в первый класс пошла... Верочка, нас без остановки, да? Специальный состав, киношников везем, с фестиваля!... Какие две минуты? Чего вдруг? Народ собрался — и что они увидят? Объяви — поездп роследует без остановки, и пусть люди спокойно идут по домам... Ах, тебе самой хочется? А на кого именно? На Каретникова?.. Ну, ясно... Делать нечего!.. Ладно, понял... Нагнать-то нагоним, да только без толку!.. Ну, бывай... — Он отключает связь.
— Чайку, Иван Иванович! — предлагает средних лет проводница, сидящая у столика. На столике организован ужин — нарезаны колбаса, сыр, хлеб, стоит! открытая баночка сардин...
— Слышь, Анна Михайловна, что делается! — сообщает начальник, подсаживаясь к столику. — И на Кисловской народ специально сбежался на артистов поглядеть! Во дают!
— На каждой станции так! — смеется проводница. — Не замечали?
— Ну как не заметишь, когда чуть не штурмом берут.. Думал — отшворю!.. Куда там!
Начальник намазывает хлеб маслом, кладет сверху сыр и — после некоторых раздумий — сардинку.
— Мы хоть и не киношники, но отдохнуть тоже имеем право! — Он достает из-под сиденья большую прямоугольную бутылку — виски «Джонни Уокер«.
— Во! — демонстрирует он бутылку проводнице — Виски! Сама Коновалова подарила! Вот молодец она! Миллионерша — а простая баба! Зашла и говорит строго так: «Что-то у тебя, товарищ начальник. колеса на ходу стучат!* Я и не понял, говорю: «Стучат, а как же!» А она: «Смазать надо!» — и раз — бутылку на стол! И смеется!
Начальник разливает виски себе и проводнице, они чокаются, выпивают.
В вагоне-ресторане поезда идет банкет. Здесь полно народу — кто сидит, кто стоит, некоторые толпятся в тамбуре.
На почетных местах — победители фестиваля: Мария Сергеевна, Лариса Корецкая, Каретников, опухший и еле живой от пьянства. Здесь же — Галина Васильевна, поклонник Ларисы банкир Зимин, пара культуристов — Алексей и Наташа Старковы. Наташа активно налегает на коньяк, а перед Алексеем стоит литровая кружка с молоком.
— Дорогие друзья, наш праздник продолжается, — вопит ведущий. — Казалось бы-, за все выпили! За лучшую актрису, — жест в сторону Ларисы Корецкой, — выпили! За лучшего актера... Володя, где ты? Где наш секс-символ?
— Здесь! — орет пьяный Каретников. — Здесь символ!
— Тихо, тихо!.. — успокаивает его ведущий. — За нашего замечательного продюсера, уважаемую Галину Васильевну, — выпили! За лучшего режиссера страны и мира, высокоталантливую Машеньку, — выпили! А теперь!..
Надо сказать, что слушают ведущего без внимания, а говоря точнее — вообще не слушают. Лариса шепчется со своим банкиром, между ними идет спор, банкир на чем-то настаивает, порывается встать и уйти, Лариса его удерживает.
За одним из столиков расположился цыганский ансамбль, который поет под гитары. Коновалова, сидя рядом с Марией Сергеевной и обнимая ее за плечи, старательно подпевает.
— Надо тебя. Машка, замуж выдать! — заявляет она. — А ты замужем-то была? Я и не знаю...
— Была.
— И что?
— Разошлись.
— Давно?
— Пятнадцать лет назад.
— Надо же, — участливо, по-бабски кивает Галина Васильевна. — Да нет, не хочешь — не рассказ зывай!.. А знаешь, кто у меня муж? Слесарь-сантехник! Водопроводчик! Двадцать четыре года живем, через год — серебряная свадьба! — Голос Галины Васильевны теплеет, чувствуется, что с мужем отзУ ношения хорошие.
— Так слесарем и работает. Я его пыталась к своим делам приспособить — ни в какую! «Это, — кричит, — не мое, тебе нравится — занимайся, а от меня отстань! Я и отстала... а дома у нас — представляешь? — все на общие деньги куплено, в смысле,,, чтобы я не больше его приносила... Мебель старая, телик ламповый... Я, правда, дочку в Америку учиться отправила, ну, ей купила все необходимое — дом в Нью-Джерси, машину, то-се, Сашка мой повозникал, но не сильно... А мы в двухкомнатной квартире существуем, ему когда-то от районного треста дали... еще в застой... Машины своей нет, только от фирмы... а зато хорошо живем! У него своя работа, у меня — своя, вечером сидим, телик смотрим, разговариваем...
— Интересно, — говорит Мария Сергеевна. — А зачем же тогда тебе это все?
— Что — «все»?
— Му... фирма, дела...
— А ты кино зачем снимаешь? Для денег?
— Нет.
— Ну вот...
Наташа Старкова активно напивается. Алексей пытается отодвинуть бутылку — Наташа демонстративно придвигает ее к себе.
Напротив Старкова сидят несколько девиц из тех, которые во время киношоу подносили призы, вручали цветы, регулировали на сцене микрофоны по росту выступавших — в общем, были на подхвате. Одна из девиц явно заигрывает со Старковым — строит ему глазки, многозначительно хихикает, что-то спрашивает, наклонившись через стол, чтобы продемонстрировать содержимое блузки.
Это замечает Наташа — и на нее нападает неудержимый хохот. Она показывает пальцем на девицу, потом на мужа — и буквально падает на стол от смеха. Девица в недоумении — причина веселья непонятна. Кругом шум, песни, разговоры, и на Наташу никто не обращает внимания. Только сам Старков, улыбнувшись, обнимает жену за плечи, прижимает к себе, почти накрыв колоссальной ручищей. Наташа тоже обнимает мужа и затихает.
— Пора подумать о будущем, — заявляет ведущий. — А что ждет нас в будущем? А в будущем — новая картина, новый выдающийся проект! Уже, насколько я знаю, есть сценарий — да, Машенька?
Мария Сергеевна кивает, пытаясь вежливо отстранить навалившуюся на нее Коновалову.
...— Есть, разумеется, замечательный режиссер. — Ведущий указывает на Марию Сергеевну. — Есть мощная финансовая поддержка. — Галина Васильевна кивает — «сделаем». — Есть замечательные артисты, которые уже утверждены на главные роли, — Володя и Лариса! Итак — есть все!
— За новое кино! — провозглашает Коновалова. — И чтобы не хуже!
— Ни в коем случае, уважаемая Галина Васильевна, пить за какое-то конкретное дело в мире искусства — плохая примета! Артисты, например, никогда не пьют за успех готовящейся премьеры! Это — Боже упаси! Поэтому, извините, но за новый фильм Марии Сергеевны и ваш мы пить не станем! Ни за что! А вот за наши будущие успехи — так сказать, вообще, не вдаваясь в подробности, — это пожалуйста! Итак — за союз искусства и капитала! За будущие творческие победы всех присутствующих! Ура!
Многие подхватывают это «ура!», стаканы звенят, гомон усиливается...
Видимо, для банкира Зимина сообщение о новом фильме и об участии в нем Ларисы оказалось либо новостью, либо напоминанием о чем-то неприятном. Встав с места, он начинает пробираться к выходу. Лариса, попытавшись сначала его удержать, идет за ним.
Поезд замедляет ход и останавливается у небольшой станции с надписью «Кисловская» на здании вокзала.
На перроне собралась довольно большая — около сотни человек — толпа, разнообразного возраста и состава.
Когда поезд останавливается, люди кидаются к вагонам, пытаясь пробраться внутрь. Но двери вагонов наглухо закрыты. Тогда наиболее активные поклонники — в основном молодежь — начинают бегать вокруг состава с криками «Володя!» и «Лариса!». Кое-кто из ребят, взобравшись на плечи товарищей, пытается заглянуть в окна.
В вагоне-ресторане слышно, как на перроне дружно скандируют:
— Во-ло-дя! Ка-рет-ни-ков! Во-ло-дя! Ка-рет-ни-ков!
— Ну, давай, секс-символ, покажись народу! — велит Мария Сергеевна. — Только вниз не свались!
Каретников, с помощью соседей опустив одно из вагонных окон, выглядывает наружу.
Он сильно пьягн, но в данный момент это не заметно — Каретников скромно, приветливо улыбается, машет рукой, охотно дает автографы.
— Володенька, я тебя люблю! — кричит какая-то девушка. — Володя, милый, родной! Ты моя мечта! Только скажи, я к тебе приеду! Я без тебя не могу жить, Володенька!
Это не треп, не бравада, не пьяная выходка — в голосе девушки слышатся отчаяние, надежда на чудр, на ее глазах — слезы.
— Володя, любимый! Меня зовут Галя! Запомни — Галя, станция «Кисловская»! Я тебя всю жизнь буду ждать! Я тебя люблю, Володя!
Девушку оттесняют, ее голос тонет в общем шуме.
— Ла-ри-са! Ко-рец-ка-я! Ла-ри-са! Ко-рец-ка-я! — скандирует в это время другая часть толпы.
Лариса и Зимин сидят друг против друга на диванчиках двухместного купе.
— Ну что же ты? — говорит Ларисе банкир. — Давай, покажись публике! Ты же об этом мечтала! Это для тебя главное! Шум, гам, истерики...
— Неправда! — с какой-то непонятной болью говорит Лариса. — Неправда! При чем тут это!
— А теперь еще и новое кино! Собственно говоря — дело твое!.. Я не вправе...
— Не мучай хоть ты меня! — Лариса, отвернувшись, плачет.
Вопли за окном усиливаются, потому что поезд трогается.
Каретников по-прежнему стоит около окна.
— Володя, любимый! — доносится затихающий крик.
Володя поднимает оконную раму, садится к столу, вынимает из кармана блокнот.
— Ручку дайте! — просит он.
Кто-то дает ему ручку.
— Так... — записывает Каретников. — Галя... со станции «Кисловская»... А еще была. — Он перелистывает блокнот. — Галя из Юрьевска... А в Семеновском — Наташа, Таня из Малаховки... Кондаково — Клава и Тоня...
— Зачем ты их пишешь, Володя? — удивляется кто-то. — Делать нечего!
— А вот меня снимать перестанут, вы все отвалите мигом, — с неожиданной злобой говорит Каретников. — и куда я денусь? Кому я буду нужен? А вот такой Оде, может, и буду нужен... Или — Гале... Я тогда к ней поеду, — всхлипывает он. — Или... к Оле, в Семеновское... '
— Ты бы пил поменьше, — вполголоса советует сосед по столу.
— Правильно, — соглашается Каретников. — Давай поменьше. По чуть-чуть давай!
Поезд набирает ход. Банкет продолжается.
...В детском доме города Зареченска идет репетиция. В бывшей монастырской трапезной сделана небольшая сцена, занавес, кулисы — все явно самодельное, но устроено с любовью и заботой.
На сцене под руководством Татьяны Терентьевны, репетируется пьеса Горького «На дне». Света играет Настю, Вова Капитонов — которого, кстати, все называют Капитошей, — Барона, Витя — Луку.
Витя неузнаваем — он в седом парике, с приклеенной длинной бородой, в рубите и лаптях.
— Слушай, Владимир Иванович, — тихо говорит Витя Капитоше, — просьба к тебе... Сходи потом на автобусную станцию, там в камере хранения вещички мои... — Он протягивает жетон. — Чтобы мне по городу не болтаться...
Капитоиш, кивнув, сует жетон в карман.
В настоящий момент репетируется сцена Насти и Барона. Света произносит знаменитый монолог, причем делает это с большим подъемом, на очень высоком актерском «градусе*. Все присутствующие — а это и обитатели ночлежки», и зрители, пришедшие погла-4 зеть, — в восторге. Они бурно аплодируют.
— Никаких аплодисментов! — кричит возмущенная Татьяна Терентьевна. — Это репетиция!! Это работа! Идет процесс! Я сейчас вообще удалю посторонних!
— Слушай, Владимир Иванович, она же гениальная девка! — тихо говорит Витя Капитоше. — Ей в артистки надо подаваться! Я в этом деле чуть-чуть; понимаю...
— А ты, что — артистом был, дядя Витя?
— Нет, — смеется Витя. — Друзья были артисты... и артистки... Насмотрелся... Точно тебе говорю!
— Я что — спорю? — возмущается Капитоша. — Так куда, чего!..
— Виктор Николаевич, ваша реплика! — командует Татьяна Терентьевна.
— Старичку где тепло — там и родина! — заявляет Витя, глянув в текст.
— Учтите — именно эта реплика разоблачает данный персонаж, срывает с него маску, показывает все его лицемерие, приспособленчество!
— Почему? — удивляется Витя. — Наоборот! Старичку где тепло — там и родина!» — это он с печалью говорит, грустно... Нет у него своего угла на старости лет, скитается, ищет, где голову приклонить! Тоска тут должна быть!
— Я попрошу вас не спорить с режиссером! — покрываясь пятнами, кричит Татьяна Терентьевна.
— Виноват! Все понял! Сейчас разоблачим персонаж! Сорвем маску!
Кто-то из исполнителей подает предыдущую реплику.
— Старичку где тепло — там и родина! — произносит Витя, мерзко хихикая, гнусно ухмыляясь и плотоядно потирая руки.
Все присутствующие разражаются хохотом. Смеется и сама Татьяна Терентьевна.
— По сути — правильно! — заявляет она. — Так, ладно! Движемся дальше!
— Минутку, Татьяна Терентьевна! — В трапезную входят директор и молодой лейтенант милиции.
— Капитонов, иди сюда! — велит директор. — Вот, товарищ лейтенант, — он самый!
Капитоша идет к директору, все остальные переглядываются, Витя незаметно скрывается за кулисой, двое-трое участников спектакля прикрывают его.
— Привет! — говорит лейтенант Капитоше. — Ты, значит, и есть Вова из детдома?
— Я и есть!'
— Мне на рынке наши ларечники так и сказали. Ты там личность известная!
— Они на рынке подрабатывают! — объясняет директор. — Погрузить, разгрузить, поднести...
— Парочку арбузов свистнуть — подхватывает лейтенант.
— Что?! — нарочито возмущается директор. — Воровать? Да как ты!...
— Ладно, ладно! — успокаивает его лейтенант. — У этих спекулянтов арбуз укатить — святое дело... хотя и незаконное... Ты лучше, Вова, вот что скажи, как тебя били, помнишь?
— Помню.
— Мужчину, который за тебя заступился, по-1 мнишь?
— Помню.
— Так... Ну а куда он потом делся — не видел?
-       Видел.
И ребята, и взрослые в тревоге переглядываются — не наговорил бы Капитоша лишнего!
— Так... И что же ты видел?
— Мы с ним вместе с площади убежали, как милиция приехала, — рассказывает Капитоша. — Во дворе за сараями спрятались... А потом он и говорит: «Надо мне, — говорит, — смываться отсюда! Покажи, — говорит, — где шоссе на Москву*. Довел я его до шоссе на Москву, он грузовик остановил, сел в него и уехал...
— А откуда он взялся — не говорил? — спрашивает лейтенант.
— Говорил — ходит, бродит... Без определенного места жительства это называется, да?
— Ага... — кивает лейтенант, что-то соображая. — А зовут его как?
— Не сказал...
— А то, что шоссе пятый день на ремонте, весь грузовой транспорт идет в объезд, — это как?
Все — и дети, и взрослые — в тревоге переглядываются: Вова явно заврался!
— Ладно, хватит! — неожиданно заявляет Света. — Ты, Вовка, сочиняешь, а он, может, опасный преступник! Значит, вот как было, товарищ лейтенант! Вова этого дядьку привел сюда! И он тут ночевал! И вы, Михаил Борисович, — она гневно указывает на директора, — об этом знаете! И скрываете! И только сегодня утром, товарищ лейтенант, он, неизвестный этот, наконец-то ушел! И ты, Вова, пошел его провожать! А вот куда он делся — говори наконец правду!
Все принимают Светину игру — директор сокрушенно вздыхает, разводя руками, Татьяна Терентьевна стоит, стыдливо потупив глаза. Вова, наоборот, начинает заводиться.
— Ну и что? — орет он, напирая на Свету. — А твое какое дело? Этот мужик меня, может, спас!
— Он его спас, понял? — орут друг на друга еще несколько человек.
— А может, он бандит? — вступает «другая сторона». — Может, он из тюрьмы сбежал? А может, за ним пять убийств и ограбление банка? А вы его скрываете?
Начинается немыслимый шум и крик.
— Тихо! — кричит лейтенант.
Вопли — далеко не сразу прекращаются.
— Все ясно — темнить решили... А если он и вправду бандит? И действительно из тюрьмы сбежал? Тогда как?
Все молчат.
— Ну ладно. — Поняв, что толку не добьешься, лейтенант собирается уходить. — А это кто? Е за отогнувшейся кулисой он замечает Витю.
— Это? Это наша учительница литературы, Ирина Семеновна, — равнодушно сообщает директор. — Не узнали? В гриме. Луку играет!.. Мужчин-то в коллективе почти нет!
— Не узнал! — улыбается лейтенант, не замечая, как настоящая Ирина Семеновна — а она как раз в это время заглянула в трапезную — молниеносно скрывается за портьерой. — Здравствуйте
Витя кивает.
— Кстати, господа артисты! — вспоминает лейтенант. — Завтра через каш город проследует поезд с участниками фестиваля «Цветущий май». Вы, конечно. про это знаете?
Ребята кивают — «знаем!».
— Еще бы! С утра до ночи по телевизору трезвонят... И вы, конечно, пойдете поглазеть?
Ребята снова кивают.
— Во-первых, ничего вы за две минуты не увидите, а во-вторых, попрошу соблюдать порядок и дисциплину! В поезд не лезть, не хулиганить и так далее! Ну ладно... Значит, ничего про этого мужик» не знаете?
Все — в том числе и мнимая Ирина Семеновна отрицательно качают головами и разводят руками.
— Тогда до свидания. — Лейтенант уходит.
— А что же вы, уважаемый Михаил Борисович, пускаете в детское учреждение ночевать посторонних? — на ходу выговаривает он директору. — Вы хоть документы у него проверили?
— Заступился за ребенка, за нашего воспитанника, — оправдывается директор. — Я и решил...
Оба уходят.
Ребята, подбежав к окнам, видят, как лейтенант? садится в милицейский «газик» и уезжает.
— Все! Уехал! — вопят они. — Все, дядя Витя! Порядок!
Из-за портьеры появляется Ирина Семеновна — стройная симпатичная женщина лет двадцати пяти.
— Это и есть тот самый герой? — спрашивает она. — А я — Ирина Семеновна, то есть вы!
Она протягивает Вите руку, они здороваются.
— Спасибо, братцы, спасибо! — говорит Витя, поворачиваясь во все стороны. — Но, может быть... А если я и вправду бандит? И действительно из тюрьмы сбежал?
— И на глазах у всего рынка стали за Вову заступаться? — улыбается Татьяна Терентьевна. — Бросьте, Виктор Николаевич! Не надо нас пугать, мы, знаете ли, пуганые! Вы защитили ребенка, рискуя жизнью, — этого достаточно! Вы можете больше ничего про себя не рассказывать, если не хотите...
— Только по городу не болтайся, — советует вернувшийся директор. — Старшину Гусева ты все-таки пришиб!..
— Да он стоял, не вмешивался! Струсил! Так ему и надо! — галдят ребята.
— Он — представитель власти! Ладно... я посижу посмотрю? — спрашивает директор у Татьяны Терентьевны.
— Начали! — кивнув ему, командует та.
Репетиция возобновляется. Директор с детским
восторгом смотрит на сцену.
Кинофестивальный поезд мчится, разрезая темноту лучом тепловозного прожектора.
В вагоне-ресторане продолжается банкет. Однако за столиками нет ни Марии Сергеевны, ни Галины Васильевны, ни Ларисы с Зиминым, ни Старкова...
Совершенно пьяный Володя Каретников записывает в блокнот «Верочку из Никольского*. На нем виснет тоже пьяная Наташа Старкова. Она, поднявшись, тянет его за собой. Каретников движется, обняв Наташу.
В коридоре следующего вагона, у окна, стоит Алексей Старков.
При виде его у абсолютно пьяного Каретникова все-таки срабатывает рефлекс — их видит муж! Володя отстраняется от Наташи, светски улыбается — мол, ничего не происходит!..
Наташа, напротив, откровенно и нагло подмигивает Алексею.
— Какое у тебя купе? — спрашивает она у Каретникова.
— Восьмое, — с большим трудом соображает Володя. — А, вот оно! А это ваш супруг? Очень приятно... Передаю по описи... Я вас проводил. — Он подталкивает Наташу к Старкову. — Исполнил долг, завешанный от Бога мне, грешному... и удаляюсь в отрубон...
Каретников захлопывает за собой дверь купе. Наташа, не взглянув на мужа, уходит.
...А в «штабном» вагоне Галины Васильевны идет совещание.
Коновалова весела, оживленна — видимо, дело идет на лад.
— Давайте-ка, братцы, проговорим все сначала, — предлагает она. — Ты, Илья, излагай, а я тебя буду ловить, как прокурор. Поехали!
— Сначала? — уточняет заметно уставший Левин.
— Сначала!
— Фонд поддержки культурных инициатив конгресса Соединенных Штатов Америки, — как заученный, давно опротивевший урок, докладывает Левин, — выделил... определенную сумму... на развитие культуры в России.
— Так, — кивает Коновалова.
— В России эти средства берется освоить и использовать по назначению компания «Росинвест*...
— Почему именно «Росинвест»? — спрашивает Коновалова.
— Потому что мы готовы вложить такую же сумму от себя, что является для американского фонда определенной гарантией.
— Так... — Коновалова задумывается.
— А не получил ли представитель фонда взятку за то, что перекинул деньги именно «Росинвесту»?
— А это надо доказать! — заявляет Левин.
— Так ты прокурору будешь отвечать, — ухмыляется Коновалова. — А журналистам? Всех-то их не купишь... начнутся... версии!..
— А журналистам можно дать понять, что даже если, предположим, — все трое переглядываются, смеются, — за взятку, но «Росинвест* добился притока валютных средств в Россию, это очень хорошо для нашего государства!
— Ага!.. — кивает Коновалова. — Самое смешное, что это и вправду так!.. Пока все идет. . дальше!!
— «Росинвест», чтобы обеспечить средствами данную культурную инициативу, обращается за кредитованием в бюджетную комиссию Госдумы, — продолжает Левин.
— А чего мы собственные деньги не вкладываем?
— А у нас их нет... на данный момент!.. — разводит руками Левин. — И вообще у нас таких сумм нет... и быть не может! Да ну, нормальная мировая практика — берем бюджетную ссуду!
— И нам не дают?
— Дают. Уже дали.
— А почему именно нам ее вдруг дали?
— А потому дали, что мы сумели получить сред! ства от американцев!
— А не за взятку?
— А доказательства?
А журналисты?
— Будут молчать! Кроме слухов, ничего нет!: Кому охота судиться с депутатом?
— Тоже верно... Ну, лихо!.. Красота! — ехидне! ухмыляется Коновалова. — Американцы дают деньги потому, что мы вкладываем вторую половину! А мы получаем эту самую вторую половину, потому что американцы дают первую! Не слишком?
— Нормальная мировая практика! — улыбается Левин. — А чтобы все заткнулись окончательно, мы заявляем — и объявляем, — что в качестве обеспечения готовы предоставить собственность компании — здания в Москве!

— Самое смешное. — говорит Коновалова — Что это опять же святая правда. Если чего — пойдем по миру! Так. Ладно. Получаем мы деньги оттуда и отсюда... И вот теперь главный вопрос — что мы с ними делаем?
Возникает пауза — видно, что этот вопрос обсуждался и вызвал серьезное противостояние.
— Я по-прежнему считаю, — вступает в разговор другой аналитик, Семен Шульман, — что мы должны развивать нашу деятельность по различным направлениям. Как говорят те же американцы — нельзя класть все яйца в одну корзину! Нельзя! Поэтому: кино — раз! Шоу-бизнес — два! Развитие спорта, в перспективе — проведение олимпиады — три! Вот разумные, нормальные пути вложения средств!
— И везде, в каждом пути — свои люди, свои дела, свои завязки. В результате — ни денег, ни дела!
— Мы-то, я думаю, будем в порядке, — улыбается Илья.
— Да мы и так в порядке! Неинтересно это, Илюша! Ну — кино, ну — концерты... Эка невидаль!..
— А туризм? — с иронией спрашивает Семен. — Это — невидаль?..
— Для России — да! — уверенно говорит Коновалова.
— Берем обычный город, — мечтательно заявляет она, — обычный русский городок... где все в грязи утопают и в бедности... и превращаем его за пять — семь лет в современный туристический центр... строим дома, гостиницы, кафе, рестораны, жители города получают работу! И так — город за городом, где есть промышленность — развиваем, где нет — чего-нибудь другое придумываем, страна богатеет, меняется!..
— Вы. Галина Васильевна, извините, — возмущенно заявляет Шульман, — хуже Ленина! Он был кремлевский мечтатель — но куда ему до вас! Какой туристический центр? Да кто к нам поедет, в нашу дорогую, любимую страну!
— Никто! — охотно соглашается Коновалова. —Дураков нет!
— Вот именно!
— Пока наша дорогая, любимая страна в таком виде — никто не поедет! Так, может, вид-то этот менять пора? Начать с малого, а там!..
— Хорошо, — устало соглашается Левин, — однако истина всегда конкретна. Какой именно город вы хотите осчастливить подобным образом? Ведь учтите, Галина Васильевна, если мы собираемся превратить тот или иной город в туристический центр, мы должны это объяснить. То есть — в данном месте нет гостиниц, ресторанов, дорог и так далее, но есть что-то, что привлечет туристов со всего мира, если гостиницы, рестораны и дороги тут появятся. Турист приедет и будет жить в гостинице, чтобы посмотреть — на что?
— Верно, — соглашается Коновалова. — Вот это вы, господа, и будьте любезны придумать.
— Позвольте, — спрашивает ошарашенный Илья, — как же это можно придумать?
— Не знаю, — разводит руками Коновалова. — Думайте, вспоминайте, прикидывайте... Ты же мне, Семен, про Лас-Вегас рассказывал! Пришел человек в Богом забытый поселок в центре Америки и сказал — здесь будет столица игорного бизнеса! Так?
Семен кивает — «так*.
— И все произошло... Думайте, думайте! Отходные варианты у нас есть — кино, спорт, то-се... Мелко это! Не для нас! Бог в помощь...
Илья с Семеном в растерянности смотрят друг на друга.
...А в городе Зареченске около монастыря разговаривают, сидя на высоком берегу реки, Костя и Света.
— Ты вот, Светка, просто так живешь... живешь и живешь... — рассуждает Костя. — А у меня мечта есть... А вдруг я чемпионом мира стану по культуризму? У меня данные идеальные для этого дела! Здесь, — он хлопает себя по бедрам, — восемьдесят, а грудь — сто двадцать один... и рост метр восемьдесят два! Как по заказу! Мне и режим надо соблюдать, и питаться, и все такое...
— Никого нет, Костя, — грустно говорит Света. — Посмотри — никого кругом... и темно...
— Ну и что?
— А чего же ты меня не хватаешь? Платье не расстегиваешь? Обычно не успеешь увидеть — уже лезешь... если нет никого... А сейчас чего ждешь?
— Да не жду я. — Костя отводит глаза. — Так как-то...
— Боишься! — со слезами на глазах говорит Света. — А вдруг ребенок, тогда не отвертишься, жениться придется, весь режим насмарку! Правильно твоя мамаша говорит. Связался с детдомовской, а теперь не знаешь, как отвязаться!
— Чего ты несешь-то! — возмущается Костя. — При чем тут твой детдом! А ребенок действительно ни к чему... Ну куда нам мамой и папой становиться!
— А чего страшного! — кричит Света. — Рожу я кого-нибудь — и отдадим! И пускай государство воспитывает! Меня же отдали — и ничего! Выросла! И даже тебе понравилась! И он вырастет! А ты режим будешь соблюдать!
— Подожди! — пугается Костя. — Так ты чего? Ты — «уже», что,ли?
— Да не трясись ты так! — Света встает. — Ничего я не «уже*... Ладно, Костя. Хватит... я думала, ты серьезно ко мне, по-настоящему... а ты!..
— Светка! — Костя пытается обнять девушку. — Да я... Ну что ты!
— Отстань! Уходи!
Оттолкнув его, Света бежит к детдому, скрывается за дверью. Костя устремляется было за ней, но останавливается, какое-то время раздумывает и, повернувшись, идет прочь.
В детском доме время ужина. Дети разного возраста сидят за длинными дощатыми столами, едят из мисок алюминиевыми ложками. Во всем видна бедность, но в то же время попытки создать уют — на столах цветы в разрезанных пополам бумажных пакетах из-под молока, стены столовой расписаны сказочными сюжетами, работает старенький телевизор.
В столовую входит Капитоша. Он несет рюкзак и гитару. Заносит вещи в кухню. Витя, который возится там в качестве подсобного рабочего, благодарит Вову кивком головы. Вова идет к раздаче, берет порцию, садится и начинает есть. Вдруг, что-то вспомнив, он откладывает ложку и идет в другой конец столовой, где сидят малыши.
— А ну, встали! — командует Капктоша, подойдя. Ребята встают.
— Руки!
Малыши вытягивают ладошки, вертят ими, показывая, что руки чистые.
— Это что? — Капитоша, поймав одну руку, тычет в нее своим пальцем. — А это что? — Он указывает на бахрому под ногтями и отвешивает грязнуле подзатыльник. — Быстро пошел и вымыл! Кругом грязь, зараза, микробы, а ты? Урод!..
Малыш идет мыть руки. Увидев, что Капитоша уходит, показывает ему в спину язык.
Капитоша с сознанием исполненного долга садится на свое место и продолжает есть.
Витя в это время по команде пожилой толстой поварихи снимает с плиты котел с кашей, наливает в огромный чайник воду, подбрасывает в плиту дрова — в общем, осуществляет функции «кухонного мужика».
— А монастырь наш, — рассказывает повариха тетя Варя, — аж в пятнадцатом веке построен... и тут, под нами, есть подземные ходы, говорят, чуть не до самой Москвы!..
— Километров восемьсот, — кивает Витя. — Ну, нормально, почему нет?
— А ты не смейся! — обижается тетя Варя. — До ближайшего монастыря, в Карповском, — около сорока километров, его большевики взорвали, а подземный ход, говорят, остался! И так, от монастыря к монастырю, от скита к скиту!..
Витя кивает, проявляя неподдельный интерес.
В столовой расхаживает Ирина Семеновна — она дежурный преподаватель, о чем говорит повязка у нее на рукаве.
Когда они с Витей встречаются глазами, Ирина Семеновна улыбается ему.
В столовую входит Света. Она здоровается весело, легко, но глаза у нее заплаканные.
Света подходит к раздаче, берет ужин и, увидев, что Капитоша машет ей, идет к его столу.
— Чего — поругались? — спрашивает Капитоша.
Света молча кивает.
— Я тебе что говорил? — назидательным тоном говорит Капитоша. — Я тебе говорил: пускай сначала женится! И тем докажет глубину своих чувств! А ты! Вот зачем ты с ним... до свадьбы?
— Ну, Капитошечка, миленький, — грустно улыбается Света, — что я, по-твоему, железная? Я тоже живой человек, я Костю люблю! Тут не до рассуждений!
— А я тебе говорю, — занудно продолжает Капитоша. — плюнь ты на этого Костю! У тебя — талант! И надо тебе ехать в Москву и поступать в театральный институт! Я уже узнал, в городской библиотеке есть справочник — В Москве пять театральных институтов! — Он вынимает из кармана бумажку и читает: «Школа-студия МХАТа» — раз. Театральное училище имени Щукина — два...
— Ой, Вова! — перебивает его Света. — Ну куда я поеду Чего ты говоришь! Такое только в сказках бывает — приехала девочка из бог знает откуда — и во МХАТ попала! Знакомства нужны, связи, то-се... Вот завтра вечером мимо нас поезд проедет, с киношниками... Одним бы глазком на Ларису Корецкую посмотреть — и то счастье! А ты говоришь... И, Вовка, чего-то ты бледный какой-то!
— Повышенное мозговое давление!.. — важно напоминает Капитоша.
— Ты ешь побольше! — Света пододвигает к Вове свою тарелку. — Я чего-то... не хочется мне...
— Вот бы тебе с ними познакомиться, — рассуждает Капитоша, принимаясь за Светину порцию. — с этими, из поезда!.. Там ведь и режиссерша эта едет, и все!.. Вот увидела бы она тебя да и сняла бы в новом фильме! А тогда бы тебя точно в любой театральный с ходу приняли!
— Он все боится — ребенок у меня будет! — Свету гораздо больше, чем актерская карьера, волнуют отношения с Костей. — Ну и будет, и что?
— А что — будет? — настораживается Капитоша.
— Да не будет, не будет!
— Точно?
— Да точно... Уж сегодня — точней некуда... Я вообще говорю... родился бы у нас ребенок — я бы сама все делала и не мешала бы, пусть он хоть с утра до ночи свое железо поднимает! А он!
Глаза Светы наполняются слезами, она резко'вста-ет и выбегает из столовой.
Капитоша, вздохнув, смотрит ей вслед, берет пустые тарелки и несет на кухню.
— Ну как, дядя Витя? — спрашивает он. — Привыкаешь?
— Так ведь сам знаешь, — улыбается Витя, — старичку где тепло — там и родина!
— Слушай, дядя Витя... иди-ка сюда? — зовет Ка-4 питоша. — Скажи-ка... а ты вроде говорил, что когда-то с артистами был знаком, с режиссерами?
— Ну, был... когда-то, — усмехается Витя, — а что?
—- А какие они люди?
— В смысле?
— Ну вот можно просто так подойти, поговорить, вопросик задать? Или там охрана какая-нибудь, все такое?
— Если фестиваль или встреча со зрителями, бывает и охрана, — говорит Витя, — мало ли что... Это обычно у артистов... и то редко... а так вообще — люди как люди...
— А ты думаешь, Светка могла бы артисткой стать?
— Какая Светка?
— Ну вот, которая Настю играет... Репетицию помнишь?
— А-а! — соображает Витя. — Да, — убежденно говорит он. — Безусловно! У нее, Владимир Иванович, — талант! Точно тебе говорю!
—- Осуществляется программа «Эхо фестиваля «Цветущий май»! — говорит в это время телеведущий. — Сегодня в Воронеже состоялась первая встреча со зрителями. Перед многочисленными любителями кино выступили режиссер Мария Семенова, артисты Лариса Корецкая и Владимир Каретников, а также генеральный спонсор фестиваля Галина Коновалова! Был показан фильм «Иду к тебе», ставший лидером  фестиваля! Зрители тепло приветствовали гостей, картина прошла с большим успехом!
Все это сопровождается видеохроникой — переполненный зал, выступления призеров, кадры из фильма, овации, цветы, слезы на глазах многих зрителей, причем не только женщин, но и мужчин...
— Жалко, поезд этот киношныйдве минуты всего стоит, — вздыхает Капитоша.
— Какой поезд?
— Ну, этот... Они завтра мимо нас проедут... Там, видишь, и режиссер едет, Мария Семенова. А постоял бы поезд подольше, она бы на перрон вышла прогуляться, тут бы, может, мы с ней и познакомились, Светку показали...
— Витя! За водой иди! — велит тетя Варя. — Скоренько! Тесто надо ставить, воды — ни капли!
Капитоша, задумавшись, смотрит на экран телевизора, где продолжается показ встречи в Воронеже.
В «штабном» вагоне Коноваловой по-прежнему идет обсуждение.
— Мы же решили, — кричит обиженный Илья, — что в этом нашем городе должно быть что-то, что будет приманкой для будущих туристов! Хотя бы для вида! А это может быть либо природа — значит, море! Значит — Сочи и около! Калининград — и около! Либо — исторические памятники русской старины! А это — Суздаль, Владимир и все такое! Другого нет! И быть не может!
— А я тебе еще раз повторяю, что там уже давно все схвачено и поделено! — орет в ответ Коновалова. — Нас туда, конечно, пустят! С этим проектом! С такими деньгами! Конечно! На птичьих правах! И обдерут со всех сторон! И хозяевами будем не мы! А чужие дяди! Надо нам это? Американцы-то в Суздаль с Владимиром... или там в Соловки... за милую душу вложатся, только «Росинвест* уж точно ни при чем!
— Если известное историческое место использовать нельзя, потому что оно уже схвачено, — занудным голосом говорит молчавший до этого Семен, — а схвачено оно именно потому, что оно известное..
— Ну? — нетерпеливо рявкает Коновалова.
— Значит, надо взять какое-нибудь неизвестное место... причем любое., и доказать, что это место — историческое!.. Вот и все!
Возникает пауза — Галина Васильевна и Илья «переваривают» то, что сказал Семен.
— Иначе говоря, — соображает Коновалова, — годится любой городок, где есть какие-нибудь руины, или развалины, или церквуха! А это есть везде!.. Нанять историков, журналистов — они нам это дело превратят в... я не знаю... в место тайных свиданий Ивана Грозного и царицы Клеопатры! Из неизвестного сделать известное! Верно! Ай да Сема! Соображаешь! И главное — просто!
— Ну и что это будет за место? — спрашивает Илья. — Ткнем пальцем в карту? Или как?
—- Нет, не ткнем! — возражает Коновалова. — А чтобы была железная дорога, желательно — река, желательно — автострада, и хорошо бы — на Москву!..
Илья садится к компьютеру, пробегает пальцами по клавишам.
— Действуйте, братцы! — требует Коновалова. — На это дело у нас — четыре дня! Через четыре дня начинается строительство! Юра! — зовет она одного из парней-охранников. — Звони на Центральное телевидение.. Так., сегодня десятое... на четырнадцатое пусть эфирное время забьют... минут сорок, не меньше... а съемочная бригада пусть готовится. А вы, господа, — ищите!
Она становится за спину Ильи, вглядывается в дисплей.
Поздний вечер. Директор детдома Михаил Борисович идет по коридору, где расположены спальни. Около каждой двери он останавливается и прислушивается — спят ли дети. Услышав в одной из спален шепот и приглушенный смех, он, нахмурившись, входит внутрь.
— Это кто тут не спит? — грозным голосом спрашивает он.
В ответ — тишина. Вдруг раздается оглушительный, сотрясающий стены храп, и вслед за ним — сдавленное хихиканье.
Михаил Борисович, вздохнув, зажигает свет.
— Не спите! — констатирует он.
Это спальня мальчиков, малышей от шести до девяти лет.
— Мы спорим, Михаил Борисович! — говорит один из них. — Борька говорит, что у Старкова мышцы не настоящие!
— У кого? — переспрашивает Зайцев,
— Ну, культурист такой! Старков! Мы по телику видели! Здоровый — во! — Малыш, надувшись, изображает атлета. — Настоящие у него мышцы!
— Нет! — кричит другой мальчик. — Он не сильный совсем! Это только вид такой!
— Дурак ты! Он штангу поднимает и гантели! I
— Штангу штангисты поднимают! Они сильные! А эти!..
— Что ты понимаешь!
Начинается всеобщий бедлам. Михаил Борисович, не обращая внимания на вопли, подходит к окну, отодвигает штору и вдруг в ужасе отшатывается. I
— Что это? — восклицает он.
Малыши замирают.
— А что? — испуганно спрашивает кто-то.
— Там, — шепчет потрясенный Михаил Борисович, — с неба льется какая-то вода!
Спальню сотрясает взрыв хохота. Малыши прекрасно понимают, что это игра, и с восторгом включаются в нее.
— Это дождь! — кричат они. — Дождь! А вы не знаете? Вы никогда не видели? Да, Михаил Борисович? Скажите, не видели, да?
— Да как-то все... — виновато разводит руками Михаил Борисович, — дел много... то педсовет, то уроки, то дети безобразничают... или хулиганят... или не спят! Слышал, конечно, что бывает такое... И что — вот так вот водичка и льется? А скажите, ребятки, простая или газированная?
— Газированная! — орут ребята. — Как повезет, Михаил Борисович! Бывает пепси-кола! А бывает сок виноградный!
— Вот бы посмотреть... на дождь на этот! — мечтательно вздыхает директор. — Интересно!..
— Так идите! Вы во двор выйдете — и он там!
— Да куда «идите»! — безнадежно машет рукой Зайцев. — Дети не спят, вопят, про каких-то культуристов спорят!.. Не увижу я дождика...
— Мы будем спать! Честно!
— А ну ложись!
— Сам ложись! Мы спим, Михаил Борисович! Гасите свет!
Михаил Борисович, подмигнув ребятам, встает, идет к выключателю. Около одного мальчика он останавливается — что-то его, видимо, насторожило. Он кладет мальчику руку на лоб — похоже, температура повышенная.
— Покажи язык! — просит он, присев на кровать.
Мальчик высовывает язык, и Зайцеву яаык не нравится.
— Да... Болит голова?
Мальчик кивает.
— Завтра лежи весь день! — велит Зайцев. — Дежурный! С утра сбегаешь в медпункт, приведешь тетю Машу, пусть посмотрит и, если надо, вызовет Ревекку Соломоновну!
— Не надо Ревекку! — пугается мальчик. — Она чуть что — велит клизму ставить! Не надо! Свихнулась на своих клизмах!
— Точно! — вмешивается другой мальчик. — У меня в прошлом году соринка в глаз попала, так она мне тоже велела клизму сделать!
— Организм надо очищать! — назидательно заявляет директор и вдруг начинает хохотать: — Господи! А при чем же тут!..
— Я ей и говорю... — Бывший носитель соринки тоже хохочет. — Я говорю: «У меня соринка в глаз попала! В глаз! А не в ж...*
— Тихо! — обрывает его директор. — А ну спать! А то дождь кончится, а я его не увижу!.. А говорят, — он таинственно понижает голос, — что зимойд Ладно. Спать всем!
Он гасит свет. Малыши, нахохотавшись, быстро успокаиваются.
Михаил Борисович идет к двери, по пути щупает еще чей-то лоб — температура нормальная — и выходит,
Постояв какое-то время под дверью, он убеждается в том, что малыши угомонились, и идет по коридору.
Ночь. Витя выносит из кухни во двор котел с грязной водой, выплескивает воду в кусты и несет котел обратно. В дверях сталкивается с выходящей из детского дома Ириной.
— Вы все трудитесь? — улыбается она. — А я ухожу домой, мое дежурство закончено.
— До свидания. — Витя тоже улыбается.
— А почему вы улыбаетесь ?
— А вы?
— А вы?
— А вы?
— А что?
— Да ничего...
— Какой содержательный диалог! — смеется Ирина. «— До свидания!
Она идет по двору, оглядывается — Витя смотрит ей вслед.
А Мария Сергеевна в это время одна сидит в своем купе. Она смотрит в окно, думает. Видимо, что-то вспомнив, достает из сумки фотографию, ставит на столик, прислонив к оконному столу.
— Пришлешь телеграмму? — спрашивает она фотографию. — Не забудешь? В позапрошлом году через три дня только прислал. А в прошлом году — день в день. Дурачок ты, дурачок!..
На фотографии — Мария Сергеевна, лет на пятнадцать моложе, хохочет, стоя у перил на набережной какой-то реки. Рядом, обняв ее за плечи, прижавшись щекой к ее щеке, стоит, улыбаясь, молодой человек в клетчатой рубашке.
Этот молодой человек — Витя.

Конец второй серии

0

4

ТРЕТЬЯ СЕРИЯ
На следующий день в детском доме снова идет репетиция на сцене. Витя в стариковском гриме — Лука, Ирина Семеновна, крест-накрест перевязанная шерстяным платком, — жена Клеща, Анна.
— Посторонись, не видишь — больные идут! —. объявляет Лука и, поддерживая кашляющую Анну, ведет ее к выходу.
Выйдя за кулисы, Витя достает сигареты.
— Хотите? — Он протягивает пачку Ирине.
— Давайте! — Ирина берет сигарету, закуривает.
Некоторое время оба молчат. Стоят они в коридоре,
окна выходят на реку, виден другой, равнинный берег.,.
— Про вас мальчишки просто чудеса рассказывают! — Ирина наконец нарушает молчание. — Вы двадцать семь человек уложили!
— Ну уж! — смеется Витя. — Десять — двенадцать от силы...
— Эго не много, да? — Ирина тоже смеется. — Ерунда, правда?
Витя пожимает плечами.
— А вы вообще кто? — интересуется Ирина.
— В смысле?
— Появились неизвестно откуда, никто вас не знает... Но была же у вас какая-то жизнь до сегодняшнего дня? Да вы не бойтесь, я в милицию не побегу... Я-то вас, кстати, от милиции спасла, между прочим... Мне просто интересно! Кто вы?
— Я — странный человек! — помолчав, говорит Витя. — Помните, у Островского, в пьесе «На всякого мудреца довольно простоты*, Турусина говорит Городулину: «Вы странный человек*, — и тут входит лакей и объявляет: «Странный человек пришел!* То есть странник, бродяга!
— Интересно. — Ирина улыбается. — А вы очарованный странник или обычный? Слушайте! — Она вдруг настораживается. — А вы до премьеры никуда не устранствуете ? Татьяну Терентьевну хватит удар! И ребята готовятся!..
— Нет! Нет! — успокаивает ее Витя. — Я же понимаю... И потом, меня — худо-бедно, старшину-то я зашиб все-таки — здесь искать больше не будут...
— А потом, когда-нибудь — уйдете? Дальше будете странствовать?
— Да, — кивает Витя. — Пойду себе...
— А куда ?
— На Дальний Восток... на Камчатку... Я в Долине гейзеров не был, там, говорят, красиво!
— А почему, — помолчав, спрашивает Ира, — вы не как все люди живете? У всех семьи, дети, квартиры свои, телевизоры, холодильники... А вы — «странный» человек! Почему?
— А вы замужем, Ира? — вместо ответа спрашивает Витя. — По-моему, нет.
— Нет, а что?
— А почему?
— Ну... как-то... так получилось...
— Вот видите — все замужем, а вы не замужем... У вас — так получилось... а у меня — вот так получилось... Серьезно — получилось так... Неинтересно это...
— Я тоже хочу в Долину гейзеров, — говорит Ирина. — Возьмите меня с собой.
— Не возьму, — подумав, отвечает Витя.
— Почему?
— Это далеко. Долго идти. А вдруг я к вам привыкну? Придем мы в Долину гейзеров — а дальше что?
— Еще куда-нибудь пойдем, — улыбается Ирина. №=г,Так и будем вместе ходить?
— Я больше не могу в нашем родном Зареченске жить. И я не замужем, правильно, потому что здесь не за кого замуж выходить... Я у мамы с папой была единственной дочкой, они меня воспитывали изо всех сил — и музыка, и языки, и танцы, и книги... Я такая умная сделалась, что теперь мне никто не нравится..|
— Ну... поехали бы в Москву... или в Петербург... — говорит Витя, «выстреливая» докуренной сигаретой в окно. — Там жизнь бьет ключом... люди разные...
— Ой, я боюсь! — машет обеими руками Ирина. — Масса чужих людей, шум, гам, кругом бандиты!
— Какие бандиты?
— Посмотришь телевизор — кажется, что везде разбой, непонятно, как мы все еще живы!.. Я в Москве училась, в педагогическом, на третьем курсе замуж вышла... как-то вдруг... так, без записи... Два месяца мы прожили, и надоело... Мы с ним и решили оба — ничего не получается, друг другу мы не нужны... и спокойно расстались, и я домой поехала... а потом институт закончила, и Михаил Борисович, директор наш, меня уговорил здесь работать... не в обычной школе, а здесь, в детском доме... Не стыдно вам?
— А что такое? — удивляется Витя.
— Я вам про себя все рассказала, а вы мне про себя — ничего! Откуда вы, «странный человек»? Почему вы Островского наизусть знаете?
— Вот пойдем в Долину гейзеров, — серьезно говорит Витя, — я вам по дороге все расскажу! А не испугаетесь? Кругом кошмар, бандиты!..
— С вами? Конечно, не испугаюсь! — смеется Ирина. — Но вы меня точно возьмете?
Витя молчит.
— Ага! Молчите! Значит, понимаете, что я серьезно говорю! Если бы мы просто трепались, вы бы мне сейчас сказали: «Конечно, Ирочка, пойдемте, какие проблемы!» А я серьезно говорю. — Она задумывается. — Я иногда... в автобусе или на улице... смотрю на какого-нибудь человека и думаю... вдруг, ни с того ни с сего: «Вот это и есть мой самый родной, мой единственный... Это с ним я проживу всю жизнь... Просыпаясь, я буду видеть его... Ему я буду говорить ♦спокойной ночи» каждый вечер... Это он, а почему бы и нет? Чужой человек становится родным, когда мы себе это придумываем... Так почему бы не придумать про этого... Все, я решила — он!» А человек исчезает в толпе, и через десять минут я не могу вспомнить его лица!..
— Сейчас — это я? — спрашивает Витя.
— Кто?
— Ну... сейчас я для вас — самый родной, единственный, тот, с кем вы проживете всю жизнь... тот; кого вы собираетесь видеть, просыпаясь!.. И это мое лицо вы забудете через десять минут после того, как я исчезну!..
— А вы — злой, — помолчав, говорит Ирина. — Почему?
— Я прав? — спрашивает Витя вместо ответа. — Я сейчас самый родной и близкий?
— Уже нет. — Ирина отворачивается к окну. — Простите. Так не ведут себя с незнакомыми людьми..« Я забылась... заболталась... извините, ради Бога!.. Пойдемте... наверное, пора!
— Подождите. — Витя удерживает ее за локоть. — Хотите?.. Я ведь живу просто так... ни за чем... а могу поставить себе задачу... Задача будет простая — чтобы вы были счастливы. Я приложу к этому все силы... С утра до ночи я буду думать только о вас... Ваше счастье станет моей единственной заботой... главной целью моей жизни! Хотите?
— А у вас это получится? —Ирина растерянна, хотя старается казаться ироничной. — Вы уверены?
— Уверен.
— Почему?
— Это не важно. Ну? Одно ваше слово — и вы для меня самый родной, самый близкий на свете человек. И с этой минуты я живу только ради вас. Хотите?
— Кто вы? — глядя ему в глаза, спрашивает Ирина.
— Хотите или нет?
— Нет, — помолчав, говорит Ирина. — Я боюсь.
Они оба молчат.
— Простите меня, Ира, — говорит наконец Витя. — Так нельзя, я понимаю... простите.
— Ирина Семеновна, дядя Витя! — зовет их прибежавший из зала Капитоша. — На сцену!
Витя и Ирина идут к залу.
— Подождите! — Ирина останавливается. — Вы собирались сделать меня счастливой... Значит, вы знаете, что такое счастье? А, странный человек?
— Знаю.
— Так скажите!
— Сделать вас счастливой — вот что такое счастье! — улыбается Витя.
Ира долго, внимательно смотрит на него.
— Пошли, Ирина Семеновна! — торопит Капитоша. — Зовут!
— Да. — Ирина отворачивается от Вити. — Да. Иду.
Они входят в зал.
— Прогон первого акта! — кричит Татьяна Терентьевна. — Приготовились! Я засекаю время! Начали!
Звучат первые реплики.
...А кинофестивальный поезд в это время отъезжает от очередной станции.
Все повторяется — толпа, крики, девичьи слезы, торчащий из окна Каретников...
Он, махнув последний раз рукой, возвращается в купе.
Это купе Марии Семеновой, там — она сама и Лариса.
— Садись, кинозвезда! — смеется Мария Сергеевна. — Лариса, а ты-то чего не показываешься? Народ требует! Слава надоела?
Лариса молчит. У нее вообще расстроенный вид — покрасневшие глаза, припухшие веки, она смотрит в сторону, руки ее при этом теребят край свитера.
— Да что с тобой? — допытывается Мария Сергеевна. — Заболела?
— Любовь, — ухмыляется Володя Каретников. — Ночи безумные!.. Мария Сергеевна! Зачем звали?
— Вот зачем, братцы! Садитесь поудобнее, чтобы не упасть! — велит Мария Сергеевна. — Разговор серьезный!
— Тогда я, ради Бога извините, на секунду выскочу!
Каретников встает, но Мария Сергеевна молча достает из-под столика бутылку мартини, и Каретников тут же садится обратно.
— Это кончится когда-нибудь? — Она наливает Володе треть стакана.
— Ну, Мария Сергеевна, дорогая, золотая! — оживляется Каретников, хватая стакан. — Я если пью, то пью, но уж если работаю, то... вы же знаете! А вы-то сами? За компанию!
— Еще мне не хватало средь бела-ясна дня... а хотя!.. — Мария Сергеевна наливает и себе мартини. Они с Володей выпивают.
— Так вот, друзья мои- Мария Сергеевна берет с тарелки плитку шоколада, разламывает на дольки, жестом предлагает шоколад Володе и Ларисе. — К делу. Грядет новая картина. Сценарий вы читали. Главные роли — ваши. Но!..
— Чего — «но»? — настораживается Каретников.
— Вот чего. Сюжет, как вы помните, прост — он ей изменил, и они расстались... Если без подробностей — общая схема такова. И вот я подумала... а не могли бы эти самые герои встретиться, к примеру говоря, году в семидесятом? А расстаться — сейчас?
— Могли, конечно. — Каретников пытается понять, куда клонит режиссер. — Так за эти двадцать пять с лишним лет чего-то напроисходило, наверное?
— Уж наверное! Причем много всякого! — таинственно улыбается Мария Сергеевна. — Ну, догадались?
Недоумение на лице Каретникова сменяется восторгом.
— Восемь? Шестнадцать? — спрашивает он, подпрыгивая на диванчике. — Сколько?
— Тридцать две! — с подчеркнутым равнодушием говорит Мария Сергеевна.
Каретников разводит руками — мол, и рад бы не выпить, но невозможно — и разливает водку.
— Поняла, ты, банкирша? — Обнимает он Ларису свободной от бутылки рукой. — Вместо несчастной кинокартинки на полтора часа — тридцать две серии! Полотно! Каждый вечер, месяц с лишним, мы с тобой — во весь экран, на всю страну! А там, глядишь, другие страны купят! Это же телевидение! Лариска — это шанс себя обессмертить! Народ когда с ума начал сходить, Лариска, вспомни! Когда наше кино по телику показали! А не показали бы — никто бы на вокзалах не толпился! Мария Сергеевна! Родная!.. Лариска, ты чего? Дар речи потеряла?
Лариса молчит.
— Нет, это, конечно, здорово, — наконец говорит она, натянуто улыбаясь. — Действительно, в кино почти никто не ходит, а телик все смотрят...
— Правильно! — вопит Каретников. — Нет, ну это!.. А когда съемки? Сценария-то нет?
— Почему нет? Есть, — смеется Мария Сергеевна. — Сериал — моя давняя мечта...
— И молчали! — возмущается Каретников.
— А что было говорить впустую!.. Денег-то не удавалось достать, поэтому и пришлось все в однщ серию запихивать... А вчера меня купчиха наша вызвала и говорит: «Делаем сериал, причем чем больше, тем лучше*. Единственное условие поставила — снц%| мать в том месте, где она скажет.. Зачем-то ей понадобилась такая штука,.. Так что вот, братцы мои! Я к чему все это говорю... Тридцать две серии — это как минимум полтора года жизни. Вы готовы? Подумайте.I Ну, тебе, Лариса, проще. Студентка, возьмешь академический отпуск... хотя — твое актерское мастерство вся страна увидит, вот и дипломная работа! Володя, а как с твоим театром быть?
— Вопрос, — задумывается Каретников. — Уходить, откровенно говоря, не хочется... Как-то надо^ будет крутиться... в конце концов, интерьерные сцены можно снимать и в Москве! — соображает он. — Все улицы — там, где купчиха укажет, а внутри, в комнате, поди разбери, где это!
— Ну, знаешь! — возражает Мария Сергеевна. — За окнами тоже что-то должно быть видно, причем желательно не Кремль!.. Лариса! Что с тобой?
Лариса, про которую Каретников и Мария Сергеевна, увлеченные разговором, забыли, сидит, забившись в угол купе, на ее глазах слезы: неожиданное известие о съемках сериала явно выбило ее из колеи.
— Ты чего, Л арка? — пугается Каретников. — Нехорошо тебе?
— Я Саше говорила — надо было самолетом лететь. — Лариса пытается улыбнуться. — Меня в поезде укачивает... Мария Сергеевна, я пойду полежу... Спасибо большое, я так рада, новая роль, сериал, это счастье просто... Извините... — Она встает.
— Давай провожу тебя! — пред лагает Каретников.
— Ты что? — через силу смеется Лариса. — Он и так меня ревнует к каждому столбу... а тут я вдруг появлюсь с секс-символом под ручку... Все нормально, я в порядке!
Лариса выходит.
— Небось ночь не спала, — со знанием дела заключает Каретников. — Банкир дорвался до юных прелестей... а вот мне почему-то Лариска никогда не нравилась... как женщина в смысле. Смотрю на нее — и хоть бы что-нибудь шевельнулось!.. Да! Хороший день сегодня! Вот уж новость так новость!
Он наливает Марии Сергеевне и себе водки, они чокаются, выпивают.
В это время поезд останавливается у очередной станции, на перроне — толпа, слышны крики:«Ка-рет-ни-ков! Во-ло-дя!» — все как обычно.
Каретников, вздохнув, встает, опускает оконную раму, дежурно улыбаясь, выглядывает наружу.
У себя в купе сидят Лариса и банкир Зимин. Доносятся крики: «Ла-ри-са! Ко-рец-ка-я! Ла-ри-са!*
— Ну, что же ты? — зло, жестко говорит Зимин. — Вперед! Все же ради этого!
Лариса молчит.
— Так! — Зимин смотрит в сторону. — Тридцать две серии! Значит, ребенка, естественно, не будет?
Лариса молчит.
— Не будет, — отвечает за нее Зимин, — Ну, что же... тебе, как говорится, видней... приедем в Москву, положим тебя в клинику на денек — и можешь спокойно сниматься! Бог в помощь!
— Саша! — Лариса смотрит на Зимина полными слез глазами. — Зачем ты мучаешь меня?
— Это ты меня мучаешь! Ты! — кричит Зимин. —> Мне сорок два года, Лариска! Сорок два! А я впервые в жизни влюбился по-настоящему! Мы ведь хотели пожениться, хотели ребенка! И всему конец —' ради чего? Ради этого? — он показывает на перрон, где беснуется толпа поклонников Ларисы. — Ну так вот оно, это, уже есть! Всю жизнь ты, что ли, собираешься перед ними кривляться?
— Я — актриса, — тихо говорит девушка. — Пойми!
— Видела ли ты, — Зимин, несколько успокоившись, подсаживается к Ларисе, обнимает ее за плечи, — знаменитый фильм тридцатых годов «Сестра его дворецкого*?
— Нет.
— А я видел. По телику... Там играла американ-. с кая кинозвезда того времени, Дина Дурбин.
— Про нее слышала, конечно. — Лариса пытается вспомнить. — А при чем тут Дина Дурбин?
— А при том, что Дина Дурбин в возрасте двадцати семи лет, в зените славы, в обстановке фанатичного обожания, спокойно вышла замуж за какого-то миллионера, оставила съемки и прожила долгую, счастливую жизнь в качестве жены и матери. С удовольствием, наверное, вспоминая о днях своей кинославы!.. А посмотри — сколько вокруг актрис, переживших эту славу! Тридцать лет назад блистали, а теперь — зайчиков в мультфильмах дублируют! Мечтают о роли в эпизоде, как о великом счастье! И при этом — ни семьи, ни детей, ни кола ни двора! Ты этого хочешь? Мы вернемся в Москву, ты избавишься от ребенка — а ты уверена, что у тебя в дальнейшем будут дети? Конечно, найдем лучших врачей, конечно, за любые деньги — но ведь гарантий-то все равно нет! Такая операция чем угодно может кончиться!
Лариса молчит.
— Девочка моя, — Зимин осторожно, как ребенка, гладит Ларису по голове. — Ну подумай! О нас, о цем!.. И кстати говоря, я ведь вовсе не призываю тебя навсегда бросить профессию! Пройдет три-четыре года, все образуется — и пожалуйста! Играй, снимайся! Но сейчас, в этой ситуации! Я тебя умоляю — подумай!
Лариса молчит.
Поезд трогается, крики поклонников постепенно стихают.
...В это время Света и Капитоша разговаривают с директором детского дома Михаилом Борисовичем Зайцевым у него в кабинете. Идет спор, судя по всему, давний и бурный.
— Выйди вон. Капитонов! — кричит Михаил Борисович. — Немедленно!
— Не выйду! — кричит в ответ Капитоша. — И не кричите на меня!
— Вова! — Света пытается успокоить товарища — Ну подожди ты! Угомонись!
— Куда она поедет? — возмущается Михаил Борисович. — В какую Москву? В какие актрисы? Ты соображаешь, что говоришь?
— У нее талант! Вы сами видели!
— Вова, дорогой ты мой!.. — вздыхает директор. — Ну, талант!.. Правильно! А у меня денег нет на умывальник новый, взамен того, который на третьем этаже неделю назад деточки расколотили... На какие шиши я ее отправлю?
— Вы просто не хотите! — заявляет Капитоша. — Не считаете нужным! Так и говорите!
— А я, между прочим, так и говорю! — соглашается директор. — Ну, найдем мы деньги., предположим... съездит Светочка в Москву, не поступит в театральный институт и вернется!..
— А если поступит? — кричит Капитоша. — Тогда что?
— Вот этого-то, — говорит директор, — Я больше всего и боюсь. Поступит, окончит институт, будет по диплому актриса — и что? И куда?
— Как — куда? — поражается Капитоша. — В театр, в кино!..
— Да? А если не возьмут? Ни в театр, ни в кино? Вот ты видел... все видели... с кинофестиваля передачи... Там девушка эта... Лариса, кажется... да?
— Ну вот! — торжествует Капитоша — А Светка чем хуже? Лучше в сто раз!
— Да пойми ты! — Директор устало откидывается в кресле, — Такая Лариса — одна! Ей повезло. Ничего не скажешь, вот мы ее и видим... по всем программам! А других-то — не видим! А этих других, которым не повезло, — сотни! Тысячи! С разбитыми судьбами, рухнувшими надеждами, изломанными жизнями! И все потому, что кто-то когда-то похвалил, обнадежил, в институт принял, диплом выдал, а там написано — «актриса»! И уже другой судьбы человек себе не представляет, а эта — не складывается!..
— А вдруг у Светки как раз и получится? — говорит Капитоша уже без прежнего напора.
— А вдруг нет? — резонно возражает директор. — А скорей всего — нет. Просто по статистике! Ты сама-то хочешь ехать поступать или не хочешь? — спрашивает директор у Светы. — А то мы тут орем, препираемся — зря, может быть?
— Ну, говори! — требует Капитоша. — Да, конечно, хочет! — заявляет он.
Света молчит.
— Михаил Борисович! — говорит Капитоша, с возмущением взглянув на Свету. — Она знаете почему молчит? Она со своим Костей поругалась, он на ней жениться не хочет, а между прочим, сам в Москву собирается к Старкову!
— К кому? — переспрашивает директор.
— Старков — это культурист знаменитый, президент клуба «Атлет*. Костя хочет профессионалом стать, по бодибилдингу. — Капитоша в качестве иллюстрации становится в позу «двойной бицепс», надувая несуществующие мускулы — Он культуристом будет, ты — актрисой! Чего тут думать?
— Пусть он едет и кем угодно становится! — со слезами на глазах кричит Света. — А мне ничего не надо! Не поеду я ни в какую Москву! Дурак ты, Капитоша! Лезешь не в свое дело! — Она выбегает из кабинета.
Капитоша устремляется было за ней. но, взглянув на директора, решает остаться — пусть Света побудет одна. На его лице — обида.
Директор разводит руками — «мол, вопрос решился сам собой!» — и показывает Капитоше — садись.
— Слушай, Владимир Иванович, — говорит он, что-то вспомнив, — ты мне вот что скажи... этот.Я дядя Витя так называемый... нормально?
— В смысле?
— Ну, — директор щелкает себя по горлу, — не замечал?
— А, нет, нет. -уверяет Капитоша. — Не было! Он нашим... на кухне... бутылку поставил... ну, как бы за знакомство... я и бегал, чтобы ему в городе не появляться... Поварихи выпили, а он — так... чуть-чуть для вида...
— А ты что — с ними сидел?
— Сидел. А чего? Я не пью, не волнуйтесь..*! нельзя мне, вы же знаете... повышенное мозговое давление!..
— О чем и речь! В санаторий бы тебя! — вздыхает директор. — Да подкормить как следует!..
— Ну а. — директор понижает голос, — у нас тут девочки... или, не дай Бог, мальчики... как он... не того не реагирует?
— Он, по-моему, на Ирину Семеновну реагирует, — смеется Капитоша. — Сегодня, пока репетиция была, разговаривали... ну, серьезно...
— Это — ради Бога! — успокаивается директор. — Ну ладно...
Он достает из ящика стола картонную шахматную доску и коробку с пластмассовыми шашками, зажимает в каждом кулаке по шашке: в одном — черную, в другом — белую, вытягивает руки вперед. Вова хлопает по правому кулаку, ему достается белая, и они оба начинают расставлять шашки на доске. Видно, что шашечный ритуал отработан, игра по вечерам и для Вовы, и для директора — обычное занятие.
— Нет, так, на взгляд. — рассуждает Михаил Борисович, — вроде хороший мужик... Чего-то, видимо, случилось у него, если так живет... А что касается Светы — не лезь ты в это дело! Мало ли о чем в юности мечтают = актерами быть, космонавтами, президентами, пройдет!
— Жалко, — вздыхает Капитоша. — Способная она... Ну ладно... в шашки или в поддавки?
— Ну... давай в поддавки!
Капитоша, кивнув, делает ход.
В это время Света, всхлипывая и вытирая слезы рукавом, идет по коридору детдома.
Она доходит до кабинета литературы, видит в приоткрытую дверь Ирину Семеновну, которая проверяет тетради.
— Можно? — Света заглядывает внутрь.
— Заходи! — приглашает Ирина Семеновна. — Ты плакала? Что случилось? Да садись!
— Ирина Семеновна. — Света садится. — Вот вы были в Москве... учились там... Как вы считаете не надо мне туда ехать? Капитоша советует, директор против... Не знаю, что делать... Вроде и тянет, попро* бовать охота, а с другой стороны!.. Вот как быть? Ирина Семеновна молчит — думает.
— Видишь ли, — говорит она наконец, — это ведь вопрос, древний как мир!
— В смысле? — удивляется Света.
— В смысле — как жить? Пробовать, добиваться лезть из кожи — или тихо, спокойно, незаметно, день за днем... Я тебе честно скажу — я не знаю...
— Вот и я не знаю, — вздыхает Света.
— Мой папа... всегда повторяет: Главное длят женщины — удачно выйти замуж! А моя мама всю жизнь не работала... вернее, как раз работала, она тоже учительницей была, только физики... а послё моего рождения бросила школу... Я раньше маму втайне жалела — вот, мол, похоронила себя у плиты, загубила свою жизнь... а теперь я вижу — она счастливый человек! Это вовсе не значит, что все женщины должны превратиться в домохозяек... но это тоже может быть счастьем!
На лице Светы — сомнение.
— Ведь главное — как сам человек себя ощуиць ет, — продолжает Ирина Семеновна. — Вот у Гоцци есть такая пьеса — «Счастливые нищие». Можно быть счастливым нищим и несчастным миллионером!
— Верно... — В глазах Светы вспыхивает потаенная злоба. — Только, я думаю, это сами нищие и выдумали... которые миллионерами не сумели стать!

Ваша мама правильно сделала — муж зарабатывает, так чего в шкоде корячиться! От звонка до звонка! Тоже мне — счастье! Конечно, лучше дома сидеть! А вы... в Москве не остались, здесь живете тихо, спокойно — счастливы? Вам деваться некуда — так и скажите! — орет Света, будучи уже не в силах сдержаться. — А позвал бы кто-нибудь в эту же Москву — мигом бы и про нас забыли, и про все! И не надо мне вкручивать! Если я бездарная и мне соваться нечего — так и скажите! А то взялись — учить, успокаивать, жалеть! Не надо мне ничего! — Она замолкает, потом, опомнившись, хватается за голову. — Ой, простите, Ирина Семеновна! Не то я говорю!
— Да нет! — Ирина смотрит в другую сторону. — Ты все правильно говоришь... Позвал бы меня кто-нибудь — я бы мигом!.. Видишь — не зовут... Когда звали — испугалась, убежала... а теперь не зовут.... И послушай ты доброго совета — держись за своего Костю, выходи за него замуж, рожай ребенка... А то и актрисой не станешь, и семьи не будет!
— Ирина Семеновна, миленькая. Света порывисто обнимает учительницу. — Не сердитесь! Это меня Капитоша с толку сбивает, все зудит: «Ты талант, ты — то-се...» А я тоже думаю — ну какая из меня актриса, Господи Боже! Костя из армии вернется, на мне женится, он меня любит, я знаю... и будем жить, и все хорошо будет! А если он в Москву поедет — и я с ним, ему помогать! Чего еще! Правда? А вы петь пойдете?
— Да, пойду. — Ирина Семеновна улыбается. — Сейчас вот допроверяю...
— Не сердитесь!.. — Света выходит.
Ирина Семеновна, взглянув на часы, снова начинает проверять тетради.
А директор с Капитошей продолжают играть. При этом оба довольно слаженно напевают известную народную песню «Степь да степь кругом».
Входит мэр — Семен Петрович.
— Здорово, мужики! — Он здоровается за руку с Зайцевым и с Капитошей. — Ну, кто кого?
— Три — три, — говорит Капитоша, делая ход. — Вернее, четыре — три!
— Почему это? — возмущается директор.
— Да вы «ешьте»! — указывает Капитоша. — И эту тоже!
— Ну и что? Ох ты!.. — Директор в комическом ужасе хватается за голову, потому что Капитоша «съедает» пять шашек подряд.
— Хана тебе, Михаил Борисович! — радостно констатирует мэр. — Вылетай, раз продул, дай-ка я разок сыграну... — Он смотрит на часы. — Успеем!
Он поворачивает доску к себе, и они с Капитошей расставляют шашки.
— Скажи-ка, Владимир Иванович, — говорит мэр Капитоше, — вот если ваш детдом на годик расселить? В крайнем случае на полтора? А за это время полный ремонт произвести? Это как — ничего?
— Может, и ничего, — задумывается Вова. — Подумаешь — годик-полтора! А зато — ремонт, все покрасят, красиво будет! А, Михаил Борисович?
— Нет, я сказал! — Директор хлопает по столу так, что шашки подскакивают и позиция на доске меняется. — Ты, Семен Петрович, займись своим делом — достань деньги на ремонт! А как детей воспитывать и где — это уж позвольте мне разбираться!
— Хорошо! — говорит мэр. — Я деньги ищу, где только можно, и ты это знаешь... Но учти: не будет денег — я детский дом расселю своей властью и пущу сюда на год военных! У тебя крыша падает! Детям на головы! Соображаешь?
Директор, отвернувшись от мэра, демонстративно разворачивает газету «Зареченские новости». Капито-ша и мэр, переглянувшись, расставляют шашки и начинают новую партию.
В это время Витя у себя в комнате разбирает вещи, вынимая их из рюкзака, принесенного Капитошей. Витины вещи — это три рубашки, зимняя шапка-ушанка, грубый толстый свитер и альбом с фотографиями. Гитара стоит в углу.
Слышится стук в дверь.
— Да! — говорит Витя. — Войдите!
Входит Ирина.
— Добрый вечер, странный человек! — говорит она, оглядываясь. — Устроились?
— Да вроде...
— Вы пойдете петь?
— Куда?
— Петь. А, вы не знаете... В семь часов, в актовом зале. Приходите, все увидите и услышите. Я так и решила, что вы не в курсе и надо вам сказать... Ну вот... ладно...
— Садитесь, Ира! — предлагает Витя. — Посидите, и вместе пойдем!
Ирина садится.
— Хотите булочку? Мне тетя Варя надавала. — Витя придвигает Ирине глубокую тарелку с булочками.
— Нет, спасибо! — смеется Ирина.
— А выпить?
— Выпить... А что у вас есть?
— Что у меня есть! — Витя, подмигнув, достает из рюкзака бутылку. — Это мартини. По чуть-чуть, да? I
Он наливает Ирине и себе мартини в граненые стаканы, стоящие на столе.
— Вы меня пугаете! — смеется Ирина. — Бродяга, который знает наизусть Островского и пьет мартини. Боже! Вам по социальному статусу полагается пить портвейн... «Агдам* какой-нибудь... или одеколон.
— Вы правильно сказали — у меня была какая-то прежняя жизнь. Другая... и привычки сохранились, некоторые...
— Вы мне наконец расскажете, кто вы такой? '
— Ну ладно. — Витя тоже садится. — Так и быть... только, я вас прошу, — никому!
Ирина, очень заинтригованная, поспешно кивает — мол, само собой, она никому не расскажет."!
— Я, Ира, ангел! — очень серьезно говорит Витя.
— То есть? — не понимает Ирина.
— Ну, видите ли... мы привыкли с иронией относиться к Господу Богу и ко всему, что с ним связано... а между тем... вы же, кстати, крестик-то носите, значит, где-то в глубине души допускаете возможность существования всего этого... Ну и вот.., все действительно существует, и наш милосердный Господь время от времени посылает на землю своих, говоря вашим языком, сотрудников. Чтобы выяснить, что у вас тут творится. В частности, моя задача... одна из задач... выяснить, как живет учительница литературы Ирина Семеновна, все ли у нее в порядке, не надо ли чего!..
— Издеваетесь! — Ирина пытается за равнодушием скрыть обиду. — Да нет, не хотите говорить — не надо! Ну, ангел и ангел! Пожалуйста! Привет Господу Богу передавайте!
Она идет к двери. Витя, вскочив со стула, обегает Ирину и преграждает ей путь.
— Ирочка, ну не сердитесь!
Он берет Ирину за плечи. Она пытается вырваться, но Витя держит ее крепко.
— Да отпущу, конечно, не сердитесь только! Да никто я, ей-богу, человек просто... ессе гомо, как говорили римляне... Да садитесь, я вас прошу!
Ирина, подумав, возвращается на место, берет стакан, отпивает.
— Не сердитесь! — Витя тоже садится. — Ну, пожалуйста... хотите, я вам песню спою?
Он берет гитару, проверяет строй и начинает петь. Витя поет известную в свое время песню Александра Дулова «Ноченька*: «Ноченька, ночь зимняя, очень-очень синяя...»
— Хорошая песня, — говорит Ирина, когда Витя ставит гитару на место. — А вы правда уйдете когда-нибудь?
— Да, — кивает Витя. — Конечно...
— А когда?
— Не знаю. Как получится.
— А от чего это зависит?
Витя снова пожимает плечами.
— Надо спешить, пока вы не ушли. — Ирина с волнением смотрит на Витю, — Як вам приду сегодня... ну... когда все уснут... Хорошо?
— Но ведь вы так и не знаете, кто я. Это ничего?
— Да не важно. — улыбается Ирина. — Ну кто вы? Беглый каторжник? Президент Соединенных Штатов в изгнании? Какая разница... Героический поступок вы совершили, Островского наизусть зна* ете. песенку спели — много ли бедной девушщ надо? А если еще выяснится, что вы в прошлом... ой, даже не знаю... я совсем испугаюсь. Я и так-то боюсь, со мной в жизни такого не было, чтобы я к кому-нибудь сама напрашивалась... да и вообще почти ничего у меня в жизни не было... Вы не будете надо мной смеяться?
Витя подходит к Ирине, кладет ей руки на плечи.
— Я не буду над вами смеяться... честно... но только... я все равно когда-нибудь уйду. Уйду один,* Вот это вы должны знать.
— Я поняла. — Ирина, дернув плечами, сбрасывает Витины руки. — Я все поняла. Пойдемте петь. Пора уже.
— Обиделись?
— Обиделась, — соглашается Ирина. — Ноя все равно приду. По крайней мере — будет что вспомнить. Мне двадцать шесть лет — а мне почти нечего вспомнить! Ужас! А я вам совсем не нравлюсь?.. «Нравитесь», — ответите вы сейчас. Да? И зачем вы только к нам сюда пришли?.. Ладно...
Она выходит из комнаты. Витя идет за ней.
В кабинете директора мэр и Капитоша продолжают играть в шашки. Директор читает газету, поглядывая в бубнящий телевизор.
— Пошли. — Он кладет газету на стол. — Потом доиграете! Пошли, а то Татьяна Терентьевна крик подымет!
Мэр и Вова с сожалением отрываются от шашек.
— В школе номер семьсот восемь города Москвы, — сообщает в это время по телевизору диктор, — сегодня утрбм раздался звонок. Неизвестный сообщил, что школа заминирована. Все школьники были срочно эвакуированы. Однако прибывшие по вызову саперы, которые в течение четырех часов тщательно осматривали все здание, взрывного устройства не обнаружили. Видимо, школьники решили устроить себе еще один выходной.
— Так ясно! — смеется Капитоша. — Зачем было саперов вызывать!
— Нельзя не вызвать! — возражает директор, выходя вместе с мэром и Капитошей в коридор. — А мало ли что? Вдруг правда!
— И так каждый раз проверяют? — поражается Капитоша, — Кто ни позвони?
— Конечно, — подтверждает мэр. — Тут, знаешь, брат, лучше перестраховаться...
Они входят в столовую. Там готовится к репетиции хор — человек сорок детей и несколько взрослых, среди них — Ирина, тетя Варя из столовой, некоторые педагоги.
Руководит хором Татьяна Терентьевна.
— Виктор Николаевич, — командует она, — становитесь... Какой у вас голос?
— Да никакого, — улыбается Витя. — Я так просто, послушать...
— Становитесь к басам, направо... Начали! —Татьяна Терентьевна взмахивает руками. — Распеваемся! и раз!..
Хор поет гаммы и вокальные упражнения. I
— Ну, чего надумала? — шепотом спрашивает Капитоша у Светы, стоя рядом с ней.
— Никуда я не поеду! — так же шепотом отвечает Света. — Отстань от меня! Глупости все это!..
Капитоша задумывается, механически открывая рот.
Хор продолжает распеваться. Капитоша, видимо, что-то надумав, выходит из своего ряда. В ответ на гневный взгляд Татьяны Терентьевны он, скорчившись, хватается за живот.
Капитоша бежит по коридору, оглянувшись, заходит в кабинет директора.
Снимает телефонную трубку, набирает номер. I
— Милиция? — басом говорит он. — СегодюЙ придет поезд, который киношников везет... Предупреждаю — дальше на его пути заложена мина. От Зареченска до станции Дерябино. Нет, точнее сказать не могу. Это говорит неизвестный. Все! — Он вешает трубку и поспешно выбегает из кабинета.
Хор продолжает петь.
Капитоша возвращается на свое место, показывает Татьяне Терентьевне — все в порядке, отпустило.
—- Пойдешь поезд встречать? — шепчет он Свете.
— Какой поезд?
— Который киношников везет!
— Чего идти на две минуты! — пожимает плечами Света. — По телику и то больше увидишь!
- Пойдем, пойдем! — настаивает Капитоша. — Не уходи никуда, поняла?
— Ладно. — Света пожимает плечами. — Пойдем, если хочешь...
В кабинете начальника милиции — лейтенант и полковник Скворцов.
— Вот такой звонок, товарищ полковник, — докладывает лейтенант. — Только что поступил в дежурную часть.
— Откуда звонили? — спрашивает полковник.
— Не удалось засечь... Гусев не сообразил сразу... А когда мне доложил — поздно было, уже позвонил еще кто-то... А можно ведь только последний номер определить... знаете нашу технику...
— Ну, что будем делать?
— Ничего, — смеется лейтенант. — Шалости чьи-то! Ерунда!
— А если нет?
— Товарищ полковник! — Лейтенант от удивления даже приподнимается на стуле. — Да что вы?
— Я все понимаю! — обрывает его полковник. — Теперь давай рассуждать.,. Сигнал был?
— Ну, был.,,
— Если мы поезд остановим и саперов вызовем, что с нами сделают?
Лейтенант пожимает плечами — он не знает.
— А ничего не сделают, — уверенно говорит полковник. — Поскольку сигнал был... а вот если.,, не дай Бог!..
— Да не может быть! — возражает лейтенант. —. Думаете — рванет? Быть того не может!
— Конечно, нет! — соглашается полковник. — Категорически исключено... А вдруг?..
Сраженный этим аргументом, лейтенант замолкает.
— То-то. — Полковник снимает телефонную трубку. — Не поймешь, кому первому звонить-то...
Репетиция хора продолжается.
— Внимание! — командует Татьяна Терентьевна. — Все готовы? Семен Петрович, вы готовы?
Мэр, который в качестве солиста вышел вперед, кивает.
— И-и-и! — Татьяна Терентьевна взмахивает руками.
— Степь да степь кругом, — запевает мэр. — Путь далек лежит...
— В той степи глухой, — подхватывает хор, — замерзал ямщик...
Самозабвенно, закрыв глаза, поет директор, загрустив, подпевает тетя Варя, хор звучит красиво, мощно и вполне профессионально. Татьяна Терентьевна в упоении дирижирует.
...А кинофестивальный поезд мчится вперед, причем в данный момент как раз по глухой степи, о которой поется в песне.
— Ты, товарищ мой, — напевает эту же песню Коновалова, глядя на дисплей, — не попомни зла... Она отрицательно качает головой. — Не то! Железная дорога в тридцати километрах... Плохо!..
Семен молча кивает — «верно*
...Витя стоит в хоре среди «басов*, пяти старших мальчиков с ломающимися голосами, и старательно поет, смотря при этом на Ирину. Она нарочно, для Вити, изображает примерную пай-девочку, которая думает только о пении. Не выдержав, давится от смеха.
В это время к мэру, который старательно солирует, подбегает мальчик, что-то говорит, мэр отмахивается.
Татьяна Терентьевна, не переставая дирижировать, мечет в мальчика глазами громы и молнии, мальчик настаивает, доносятся его слова: «К телефону, срочно, из милиции, сказали — все бросить, чепе». Мэр, раздосадованно хмыкнув, бежит за мальчиком.
Капитоша, в числе прочих наблюдающий за происходящим, очень доволен — его звонок принят всерьез.
...Мария Сергеевна у себя в купе смотрит на фотографию, где она вместе с молодым Витей.
При этом она достает из-под столика недопитую бутылку мартини и после некоторых колебаний, сказав себе традиционное «а хотя!..*, наливает треть стакана.
...Света поет, отмахиваясь от Капитоши, который что-то зудит ей в ухо.
.Лариса Корецкая, сидя на диване в своем купе, плачет.
Напротив, глядя в окно, сидит мрачный Зимин — видимо, прийти к какому-то решению им не удалось.
...У себя в кабинете полковник милиции кладет, трубку на рычаг. Он доволен — все сделано, как полагается.
Лейтенант кивает — наверное, полковник прав,
...Поезд идет по степи, неотвратимо приближаясь к Зареченску.

Конец третьей серии

0

5

ЧЕТВЕРТАЯ СЕРИЯ
В кабинете мэра города Зареченска идет совещание, Присутствуют: полковник Скворцов, лейтенант милиции, мэр, начальник станции в железнодорожном мундире и армейский подполковник.
— Если надо, — говорит он, — искать будем день и ночь. Но учтите: перегон Зареченск — Дерябино — девяносто четыре километра. Проверять — не меньше трех суток.
— Так вы что хотите сказать, — вскипает начальник станции, — этот чертов поезд трое суток будет здесь стоять?
— Как решат! — вздыхает мэр, показывая наверх.
— Нечего туда и сообщать! — шумит начальник станции. — Глупости все! Какой-то хулиган позвонил — и вся жизнь должна остановиться!
— Тихо, тихо! — успокаивает его мэр. — Ты мне вот что скажи — если поезд встанет, с остальными поездами будет как?
— Слава Богу, — говорит начальник станции, — ближайший через десять часов. Владивостокский экспресс. Если по линии сообщить в течение часа, можноуспеть повернуть — пойдет в объезд по Голубовской. — Начальник подходит к карте, показывает. — Не вот так, вот мы... а вот так... ну и остальные... Но, между прочим, везде пассажиры, кому-то садиться, кому-то выходить, непонятно, как до места потом добираться!.. Зачем такое безобразие устраивать?..
— Пойми, Илья Борисович, — говорит мэр, — ведь в сумасшедшее время живем!.. Заказные убийства, заложники, рэкет! А может, какой-нибудь идиот и вправду что-то под рельсы сунул! Да еще, не дай Бог, перепутал двадцатый километр с девятнадцатым! Нет — ясно! Звоню... — Он показывает наверх. — Докладываю, и пускай решают. Скажут — держать поезд, значит, будем держать!
— Давайте-ка вот какой вопрос решим, пока все здесь: как народу объяснять, почему поезд держим? Правду говорить?
— Нив коем случае! — возражает полковник милиции. — Паника начнется — это с одной стороны. А с другой — разные герои, в кавычках, полезут мину искать, вообще не расхлебаемся!.. Нет, тут какой-то нейтральный повод нужен... Авария... где-нибудь или паводок, пути размыло...
— Какой сейчас паводок! — возражает мэр. — Сушь второй месяц... да... вообще — авария... где, когда, сколько жертв? Почему по телевизору не говорят? Слухи начнутся, недоверие!.. Вы не забывайте, какой это поезд, кто в нем едет!..
Все задумываются.
— Давайте вот что, — решает мэр, — официально сообщим-таки про аварию. А в личных беседах будем говорить, что на двадцатом километре рельсы... — он оглядывается на вошедшую с чистой пепельницей секретаршу, — ...украли. Вместе со шпалами! Ждем, пока новые установят!
— А в это, думаете, поверят? — сомневается лейтенант.
— У нас, — смеется мэр, — в это всегда поверят! Россия... Странно, как эти рельсы и на самом деле никто еще не украл!.. Товарищи начальники, — это милиционерам, — готовьтесь обеспечить порядок и все такое! Пассажиры из поезда выйдут, прогуляться захотят, а публика, сами знаете, знаменитая едет — как бы не это!..
— Ну да, — кивает полковник милиции. — Народ-то дикий!..
— Мягко выражаясь... — вздыхает мэр. — Да, братцы! Вот уж не было печали!.. Ладно...
— А может, там, — лейтенант милиции тоже показывает наверх, — посмеются да и все? И поезд дальше себе поедет?
— Ну да! — мрачно говорит мэр. — Посмеются они! Все живут по принципу «как бы чего не вышло«, и, в данном случае, считаю — правильно! Через час этот поезд прибудет... Гостей-то принимать придется, — вдруг соображает он. — Город показывать, все такое!.. Ох ты, мама дорогая!.. Ну, вперед!..
Участники совещания встают, выходят. Мэр, оставшись один, поспешно достает из тумбы стола бутылку, наливает треть стакана, прячет бутылку обратно в стол, и в этот момент входит секретарша, неся графин с водой.
— Духотища какая! — сообщает мэр, прихлебывая водку, как воду, и старательно утирая со лба льющийся пот, — Дай-ка еще водички!
Он забирает у секретарши графин, наливает воды.
— Еще! — ехидно говорит секретарша. — А эту-то водичку вы откуда налили?
— Молчи! — вопит мэр. — Ия тебя предупреждаю: хоть слово про эту чертову мину кому-нибудь скажешь — я тебя лично задушу! И вообще можешь домой идти! Поздно уже! Соедини только меня с губернатором — и проваливай!
— Семен Петрович! — умоляюще говорит секретарша. — А возьмите меня с собой!
— Куда?
— На вокзал! Там милиция будет, оцепление, а с вами я поближе подойду, посмотрю на этих на всех... Там артисты, режиссеры... интересно! Возьмите, а?
Мэр выплескивает воду за окно, достает из стола бутылку, демонстративно наливает, пьет и протягивает пустой стакан секретарше. Та поспешно наливает из графина воды — запить водку.
— Хрен с тобой! — величественно объявляет мэр. — Иди соединяй!
Секретарша, радостно всплеснув руками, исчезает.
...Наступает вечер, на улицах Зареченска зажигаются фонари. Над городом будто парит монастырь, в полутьме он кажется огромным.
Со всех сторон к вокзалу стекаются люди. Это, конечно, не массовое шествие, вовсе не весь город
собирается на перроне, чтобы две минуты поглазеть на знаменитостей, но тем не менее несколько десятков человек набирается.
По одной из улочек к вокзалу идут Света и Ка-питоша.
— Чего ты, Вова, вдруг пристал как банный лист? — удивляется девушка. — Дался тебе этот поезд несчастный! Ну что мы там увидим?
— Ничего не увидим! — соглашается Капито-ша. — Прогуляемся и домой пойдем! А мне, может, интересно на живого режиссера посмотреть... эту, как ее... Семенову Марию Сергеевну... А ты, можно подумать, переломаешься, если со мной за компанию до вокзала дойдешь! У меня мозговое давление повышенное, мне надо воздухом дышать, вот и пройдемся, подышим воздухом!
— Да идем, идем! — смеется Света. — Ох и зануда же ты!..
— Привет! — слышится голос Кости. Он с компанией друзей тоже идет в сторону вокзала.
Костины друзья — их человек десять — явные качки». Они и одеты соответственно — футболки с очень короткими рукавами, чтобы были видны мышцы рук, майки без рукавов вообще, шорты вместо брюк — для демонстрации ножных мускулов. Однако Костя заметно выделяется даже в такой компании — он и выше ростом, и мощнее остальных.
— Привет! — Костя подходит к Свете. — Здорово! На вокзал?
Света кивает, глядя в сторону.
— И мы! Посмотрим на Старкова, какой он из себя!..
— Культуризм — это не спорт! — заявляет Капи-тоша. — Дутые мышцы, ненастоящие, видимость одна, а силы нет!..
— Верно, Вова, верно, — соглашается Костя и вдруг, схватив Капитошу под мышки, поднимает вверх и кидает в сторону друзей.
— Поймали!
Один из ребят ловит Капитошу, бросает следующему, тот — дальше...
— Осторожно! — кричит Света. — Вы что? Пустите! Ему нельзя!
Костя, к которому в итоге «прилетел* Капитоша, аккуратно ставит его на землю.
— Ну что, Вова, есть сила? Эй! — пугается он. — Ты чего?
Капитоша сильно побледнел, его качает, он стоит, уцепившись за Костину руку.
— Ничего, — говорит он наконец, — нормально все... Пошли...
— Дураки вы! — возмущается Света. — Вот уж действительно — сила есть, ума не надо! Ну что, Вова? Ты как?
— Порядок.
Капитоша, отдышавшись, идет дальше. Остальные — за ним.
— Ты бы к нам его привела, — говорит Костя Свете, — подкачался бы, здоровья набрал, а то хилый, как я не знаю что... Светка!..
— Что?
— Пойдем погуляем, как поезд уйдет?
— А не боишься? — ехидно спрашивает девушка. — Погуляем, а потом родится кто-нибудь!..
— Пойдешь гулять?
— Понду, — помолчав, говорит Света.
Костя по-хозяйски обнимает ее за плечи, и они всей компанией уходят к вокзалу.
...В «штабном» вагоне около дисплея по-прежнему сидят Илья, Семен и Коновалова — усталые и злые.
— Вот, собственно, и все! — Илья откидывается на спинку кресла.
— Негусто! — недовольно заявляет Коновалова.
— Простите, Галина Васильевна, — говорит Семен, — но кто же знал, что будут нужны данные на всю Россию? Идея-то возникла на ходу, в буквальном смысле слова!
— Значит, — размышляет Коновалова, — через день мы в Москве... а через три дня — начало строительства... Что мы строим — непонятно, где — неизвестно! Все путем!..
Колесный перестук усиливается — поезд идет через речку по железнодорожному мосту. На высоком берегу реки виден Зареченский монастырь.
— Красиво, — говорит Коновалова, разглядывая монастырь. — Это что же такое?
— Это город Зареченск сейчас будет, — сообщает Илья, — стоянка — две минуты... Галина Васильевна, а если мы затри... вернее, за два дня не найдем подходящий город? Тогда что будем делать?
— Не знаю, — пожимает плечами Коновалова. — Русский человек в такой бы ситуации запил... А ты — не знаю, что будешь делать...
С грохотом открывается дверь, и в вагоне появляется Мария Сергеевна. Она сильно пьяна, с трудом держится на ногах. В руке — почти пустая бутылка водки.
— Галя, — говорит Мария Сергеевна, глядя мимо Коноваловой, — где они будут проходить?
— Боже ты мой! — с восторгом ахает Коновалова. — Машка? Ты чего это?
— У меня день рождения! — заявляет Мария Сергеевна. — Поздравляю себя и желаю счастья и здоровья! Где будут проходить?
— Подожди... как — день рождения?
— А вот так... день рождения... послезавтра« Давай... по рюмочке!..
— Послезавтра! — смеется Коновалова. — Да ты садись... Юра! — зовет она охранника. — Организуй-ка нам... Давайте, граждане, по рюмочке! Лучше соображать будете.
— Мы, если можно, пойдем, — говорит Илья, понимая, что они с Семеном здесь лишние. — А то, честно говоря, уже сил нет...
Илья и Семен уходят. Юра стелит салфетку!, достает из холодильника бутылку водки, закуску, быстро, умело сервирует стол.
— Галя! — присев к столику, с огромной серьезностью спрашивает Мария Сергеевна. — Я тебя официально спрашиваю — где они будут проходить?
— Кто — они? — не понимает Коновалова.
— Съемки! Где?
— А, ты вот про что... Не знаю, Машенька... пока не знаю... Ну, давай! — Галина Васильевна поднимает рюмку. — Или пропустить?
Мария Сергеевна показывает — «пей, мне пока хватит». Коновалова опрокидывает рюмку, закусывает огурчиком.
— Как ты думаешь, Галя, — спрашивает Мария Сергеевна, — он меня поздравит? С днем рождения? Или забудет?
— Кто?
— Он, .,
— Да кто — он? — смеется Коновалова. — Любовник, что ли?
— Да ну! — машет рукой Мария Сергеевна. — Этот поздравит... эти все поздравят... а он — может быть, и нет...
— О ком ты? — уже серьезно спрашивает Галина Васильевна.
— Вот что мне делать, а? — спрашивает Мария Сергеевна, выпив рюмку.
— Закусывай! — советует Коновалова.
— Может, повеситься? — задумчиво спрашивает Мария Сергеевна. — Сил нет...
— Господь с тобой. Маша! Чего ты говоришь-то?
— Сил моих нет! — глаза Марии Сергеевны на-, полняются слезами. — Не могу я больше, Галя! — кричит она. — Сколько я еще буду ждать? Ведь я каждый год с ума схожу! За неделю до этого дня рождения проклятого меня трясти начинает... Ни слать, ни есть, ни работать... ничего не могу!.. А вдруг он телеграмму не пришлет? Галя, вдруг не пришлет? И хорошо, если забудет, а если?.. Жив ли он, Галя? Я ведь не знаю! Ничего я про него не знаю!
— Машка, дорогая, да чего ты? — испуганно говорит Коновалова, гладя руку Марии Сергеевны. — Успокойся, что ты!.. Да ты скажи только, кто это — он! Найдем, из-под земли достанем, если надо — мои ребята его силой приволокут!..
— Кого — силой? — удивленно смотрит на нее Мария Сергеевна. — Его — силой? Да ты с ума сошла! Да он твоих ребят!..
Мария Сергеевна начинает хохотать. Она вытирает слезы, выступившие теперь уже от смеха, показывает пальцем на Коновалову — «мол, смотрите, люди добрые, что Галя плетет» — и буквально падает от смеха на стол. Галина Васильевна с тревогой наблюдает за ней — это явная истерика, и, как обычно в таких случаях, безудержное веселье очень скоро сменяется потоком слез.
— Да, — качает головой потрясенная Коновалова, — такая ты, Машка, всегда деловая, строгая — и на тебе... Погоди, — вспоминает она, — год назад, примерно в это время, съемки... На неделю остановились, сказали — ты больна... Так ты вот как болела!.. Телеграмму свою ждала...
— Ты не волнуйся, Галя. — Мария Сергеевна постепенно успокаивается, вытирает слезы, пытается улыбнуться. — Это пройдет... все нормально... не обращай внимания...
— Легко сказать. — Коновалова достает сигареты, предлагает Марии Сергеевне, обе они закуривают. — В общем, смотри, Маша... Если надо чем помочь — скажи...
— Спасибо, Галя... но, к сожалению, ничем тут не поможешь и в конце концов... Смотри-ка — мы, оказывается, куда-то приехали! — Мария Сергеевна, чтобы сменить тему, с преувеличенным любопытством смотрит на перрон. — Заречеиск! Надо же!
На перроне собралась любопытствующая публика. Бросается в глаза обилие охраны да, пожалуй, озабоченность на некоторых лицах — группой стоят мэр, полковник милиции, лейтенант, начальник станции, армейский подполковник...
В остальном — все как обычно. Группа девушек вызывает Каретникова и визгом встречает его появление.
Костя и его друзья скандируют: «Стар-ков! Стар-ков!»
В окне появляется Алексей, опускает раму, машет ребятам рукой, улыбаясь, принимает позу «двойной бицепс», потом — «аш-пи».
Ребята встречают его ревом восторга, Костя, выйдя вперед, повторяет позы.
Старков, как бы в восхищении, разводит руками, поднимает большой палец — мол, здорово, молодец!
Костя радуется, победоносно оглядывается на Свету — видела ли она, что сам Старков его похвалил?..
Света не обращает внимания на Костю — она во все глаза смотрит на Ларису Корецкую.
Ее поклонники были очень настойчивы, и Лариса наконец-то появилась в окне вагона. Она равнодушно улыбается, вежливо машет рукой и даже посылает кому-то воздушный поцелуй, но видно, что слава, обожание ее не сильно волнуют,
— Вот скажи, — зудит Капитоша, стоя рядом со Светой, — вот чем ты хуже? Ничем! И надо пытаться, пробиваться! Ну, ничего! Посмотрим!..
— Вот она. публика! — зло говорит Мария Сергоевна, по-прежнему сидя в «штабном» вагоне напротив Коноваловой. Обе женщины курят, поглядывая на перрон через полуоткрытую занавеску.
— Зрители... черт бы их подрал!.. Все ради них,,, вся жизнь, только бы им угодить... рассмешить, растрогать!.. Из-за них все!..
— Давай откроем, пока стоим. — Коновалова!: опускает раму. — Пускай проветрится... а ты выгляни, подыши!..
Мария Сергеевна выглядывает в окно, вдыхает свежий вечерний воздух.
Ее узнают, кто-то аплодирует, кто-то кричит: «Когда следующее кино? Ждем!»
Мария Сергеевна улыбается дежурной улыбкой, приветливо кивает...
Но вдруг улыбка застывает у нее на лице — у края вокзального здания, на границе света и тени, она видит Витю. Они встречаются глазами.
Пошатнувшись, Мария Сергеевна на мгновение закрывает глаза, чтобы не кружилась голова. Когда она снова смотрит в ту же сторону, около вокзала никого нет.
Мария Сергеевна медленно садится.
— С ума я сойду, — тихо говорит она. — Налей, Галя!
Коновалова, задернув шторки, наливает себе и Марии Сергеевне водки.
У вокзальной стены, в полумраке, стоят Витя и Ирина.
— Господи. — смеется Ирина, — кого вы так испугались?
— Да нет, — очень спокойно говорит Витя, — померещилось...
— Вон, смотрите! — Ирина разглядывает пассажиров. — Это — Лариса Корецкая! А вон — Каретников, пьяный по-моему! А вон — Старков, знаменитый культурист! Господи, какие мышцы — ужас! А вы такого можете побить? Ну посмотрите?
— Могу, — не взглянув, говорит Витя.
— Вам неинтересно? Ну, потерпите. Мы, между прочим, члены педагогического коллектива, обязаны сопровождать детей в подобных случаях... Они сейчас уедут. — Ирина смотрит на часы. — Уже время... опаздывают...
Витя осторожно, оставаясь в тени, выглядывает на перрон.
Окно, в котором он видел Марию Сергеевну, задернуто занавеской.
Начальник станции смотрит на часы.
— Что делать-то будем? — спрашивает он мэра.
— Черт его знает! — пожимает плечами мэр. — Видишь, не звонят...Подожди хоть пару минут...
— Илья Борисович, к телефону! — кричит начальнику станции женщина-диспетчер, протягивая в открытое окно телефонную трубку.
Начальник, подойдя к окну, берет трубку, слушает.
Капитоша поглядывает на круглые вокзальные часы с волнением — вроде время отправления прошло, поезд задерживается, но, с другой стороны, ничего не объявляют!
Начальник станции отдает трубку диспетчеру, жестом показывает ожидающим результата разговора городским руководителям— мол, делать нечего — и, наклонившись через подоконник, дает диспетчерше указания. Та ахает, всплескивает руками, на ее лице — недоверие, ужас, возмущение, начальник повторяет информацию, женщина, еще какое-то время поахав, включает стоящий перед ней микрофон,Н
За этой сценой, кроме начальства, с большим напряжением следит Капитоша.
Вокруг продолжается «околозвездная* суета — крики «Ла-ри-са!», «Во-ло-дя!*, многие на перроне, глянув на часы, заранее машут отъезжающим, Старков уже закрыл свое окно, Лариса — тоже...
— Внимание! — разносится по перрону металлический голос. — Граждане пассажиры! По техническим причинам, в связи с внезапной аварией железнодорожных путей...
Многие — и на перроне, и в поезде — настораживаются.
Коновалова, прислушиваясь, поспешно опускает окно.
...— Отправление поезда номер 207 на Москву задерживается. Время отправления будет объявлено дополнительно.
Капитоша, изо всех сил сдерживая радость, постукивает сжатым кулачком себе по животу.
— Черт знает что! Начальник! — орет Коновалова. — На сколько задерживаемся-то? На пять минут, на неделю, на год — на сколько? Скажи по-человечески!
— Товарищи! — объявляет начальник станции, наклонившись к микрофону через открытое окно. — Впереди — серьезная авария! Работы уже идут. Но движение начнется не раньше чем через трое суток...
К сожалению, на это время вам придется задержаться у нас, в Заречинске... Будет организовано горячее питание в вокзальном буфете... и вообще...
Отстранив его, к микрофону наклоняется мэр.
— Дорогие друзья! — говорит он. — Я — мэр города Зареченска, Сидоров Семен Петрович... Вот какая произошла неприятность... но мы, все жители города, постараемся, чтобы вы чувствовали себя как дома, не испытывали никаких неудобств... Да, вот горячее питание в буфете, милости просим... медпункт у нас имеется... а завтра для желающих можем автобусную экскурсию организовать по нашему городу и окрестностям...
Я, по возможности, здесь буду находиться, или, если меня нет, — к любому обращайтесь, поможем обязательно... Все сделаем, чтобы вы наш город вспоминали потом добрым словом! В общем, раз уж так получилось — милости просим к нам в Зареченск!
Выглядит все это довольно забавно — для того чтобы дотянуться до микрофона, сначала начальник станции, а теперь мэр должны сильно перегнуться через подоконник, поэтому радушные речи и приглашения произносятся задом и к поезду, и к «дорогим друзьям».
Но «дорогим друзьям» не до подробностей такого рода.
Коновалова, выругавшись, оборачивается к вбежавшим в «штабной» вагон Илье и Семену:
— Вот она — Россия-матушка! Черт бы их побрал!
— Что будем делать, Галина Васильевна? — спокойно спрашивает Илья.
— Ясно что! Двигаться надо!.. Юра! — зовет Коновалова охранника. — Вон там, видишь... улыбается... Это местный мэр .. Пойди узнай, есть ли тут поблизости аэродром... где именно... вообще спроси, как можно еще до Москвы добраться, кроме поезда,Я Может быть, он машину найдет... Далековато, правда, тяжело на машине... В общем, реши вопрос!
Юра, кивнув, уходит.
— Машка! — Коновалова хлопает Марию Сергеевну по плечу. — Жива? Видишь, ерунда какая... Ты чего?
Мария Сергеевна, осторожно приподняв занавеску, осматривает перрон и снова убеждается в том, что Витино лицо ей померещилось.
— Я пойду полежу. — Мария Сергеевна встает. — Устала.
— Надумаешь в Москву — скажи. Доставим как-нибудь! — говорит ей вслед Коновалова,
Старков и его жена Наташа тоже, конечно, слышали сообщение по трансляции.
— Ох ты черт! — раздраженно говорит Старков. — Я из графика выйду!..
— Почему?
— Ну смотри! — Он раскладывает на столике таблицу. — С завтрашнего дня — сверхтяжелые веса начинаются. Три недели. Думал, завтра утром приедем, и я начну сразу...
— Ну, завтра ты еще на тягах можешь поработать, — размышляет Наташа. — Ничего страшного...
— Завтра — да... А сколько мы здесь проторчим? — злится Старков. — Говорил я тебе, зря мы с этой поездкой связались! «Мне скучно, мне хочется с людьми общаться!*
— Да, скучно!
— Мало ты в Москве... общаешься!..
— Не твое дело!
— Ладно!.. — обрывает ее Старков. — Что же делать... — раздумывает он, изучая график. — Начать на рельеф с тягами... прямо здесь.:. Это, конечно, можно, только рановато на рельеф...
...На перроне сообщение о задержке поезда вызвало восторг. Вопли поклонников Каретникова и Ларисы возобновились с новой силой. Более того, кое-кто из наиболее ретивых фанатов попытался приблизиться к поезду. Но милиция их отогнала, и перрон превратился в подобие буферной зоны.
— Бедные! — говорит Капитоше Света, с состраданием глядя на поезд. — У них, наверное, дела, съемки, то-се... А теперь надо тут торчать неизвестно сколько...
— Кошмар! — поддакивает Капитоша. — Просто ужас!..
Поблизости от них стоит культуристская гвардия города Зареченска во главе с Костей.
— Светка! — зовет Костя.
Девушка подходит к нему, Капитоша — тоже.
— Здорово! — восторгается Костя. — Целые сутки они у нас побудут... а может, дольше... Вот бы познакомиться со Старковым, а? Может, он погулять выйдет... воздухом подышать... а мы бы тут случайно подвалили... здрасьте — здрасьте, все дела!..
В этот момент окно купе Старковых опускается, оттуда выглядывают Наташа и Алексей, Наташа, указывая мужу на Костю, что-то говорит, Алексей, кивнув, жестом зовет Костю подойти.
Костя, обалдев от счастья, бежит к окну. Его останавливает милиционер.
— Нельзя, — заявляет он.
— Это ко мне! — говорит Старков. — Пропустите, очень прошу!
— Если к вам.  — Милиционер дает Косте пройти.
— Привет! — говорит Старков Косте. — Как тебя зовут?
— Константин.
— Алексей. Будем знакомы!
Они жмут друг другу руки.
— Ты, я смотрю, качаешься? — спрашивает Старков. — Это ты тут недавно «двойной бицепс» демонстрировал?
Костя, смущаясь, кивает.
— Понимаешь, какое дело... Поезд-то стоит, когда пойдет — неизвестно... Выходит, что у меня тренировочный график срывается... Вот жена идею подала — спроси, говорит, у ребят, ведь железо явно тягают... Может, у вас тут зальчик есть? Потренироваться можно? А то сам понимаешь...
— Есть! — в восторге вопит Костя. — У нас есть! Мы сами делали, все по журналу, по вашей статье... Там чертежи, помните, были? Мы так именно все и сделали, скамьи Скотта, тяги... все как у людей! Хоть сейчас пошли! Я покажу, открою!
— Подожди, подожди! — улыбается Алексей. — Сейчас не надо... Ты вот сказал... штанга есть?
— Четыре!
— Ага!.. А максимум сколько?
— Двести пятьдесят.
— На каждой?
— Ну! У нас, в Зареченске,—торопится объяснить Костя, — когда-то сильная секция штанги была... Секретарь райкома, говорят, тяжелой атлетикой увлекался... ну и развивал, и все осталось... штанги, гири, гантели! А приспособы всякие мы уж сами... по журналу!
— Отлично, молодец! — Старков обнимает жену. — Хорошую идею подала! Значит... Костя, ты, если не трудно, часиков в десять утра завтра зайди за нами, и пойдем.
— Зайду! — уверяет Костя. — В десять ровно!'
— И слушай... может, там заплатить надо... ну, за аренду зала или еще что, так я, сколько скажешь!..
— Вы что? — обижается Костя. — И речи быть не может!
— Ну хорошо, разберемся... Может, чем-нибудь так помогу... А ты давно качаешься?
— Года два,— говорит Костя.
— И как успехи?
— Ну, бицепс был тридцать шесть, стал сорок два... Грудь — сто восемь была, стала сто девятнадцать... Вес был семьдесят два, стал восемьдесят шесть, — отчитывается Костя.
— Четырнадцать кило за два года! — удивляется Старков. — Прилично!.. Слушай, я смотрю, у тебя и данные ничего!.. Интересно... Завтра поговорим поподробнее! Ну, спасибо! Ждем!
Старков, кивнув Косте, отходит от окна.
Костя возвращается к своей компании.
— Братцы! — Он в полном восторге. — Завтра Старков у нас тренироваться будет! У него график, а поезд-то застрял! Меня похвалил, данные, говорит, хорошие!.. Пошли в клуб, все приберем, наведем порядок, а то неудобно! Светка, пошли — поможешь полы помыть!
— Поздно уже! — возражает Капитоша. — У нас через сорок минут отбой!
— Ну и что — не пустят, что ли?
— Пустят, но... нельзя, в общем!.. Ты же знаешь!
— Ладно, сами вымоем... приходи завтра после десяти! — на ходу говорит Костя Свете, — Посмотришь на гигантов российского бодибилдинга!
— Один гигант — Старков, а еще кто? — лодка--лывает Костю кто-то из ребят.
— Я еще! Пошли!
Случайно взглянув на Свету, Костя видит, что девушка расстроена.
— Ах да!.. — вспоминает он. — Мы же гулять собирались... Светка, ну извини... ты же видишь, какие дела! Завтра погуляем!
— Мужики, надо бы шторы повесить, — говорит кто-то из парней, — цветочки поставить... Тащите из дома, у кого что есть!..
Продолжая обсуждать мероприятия по завтрашней встрече Старкова, ребята уходят.
— Пошли, Вова, домой, — вздохнув, предлагает Света. — Чего тут торчать?
— Подожди, подожди, — азартно шепчет Кали-тоша. — А вдруг?..
— Да что вдруг-то?
— Ну подожди!..
Банкир Зимин и Лариса Корецкая, конечно, слышали пресловутое объявление.
— Как это некстати! — сокрушается Зимин. — В Москве масса дел... и тебе совершенно ни к тему торчать в этой духоте, в твоем положении.. Ах да, я и забыл! Ведь ребенка не будет...
— Будет - тихо говорит Лариса,
— Подожди... а как же?..
— Будет! — Лариса обнимает Зимина. — Будет, Сашенька!
— Значит, ты готова отказаться!.. — Зимин потрясен.
— Готова,
— Ларочка! Родная моя!..
Они обнимаются.
Тем временем народу на перроне явно прибавляется — видимо, по городу распространился слух, что поезд застрял в Зареченске надолго и на киношных знаменитостей можно поглазеть не две минуты, а сколько угодно.
— Народ собирается, — с тревогой говорит мэр начальнику милиции. — Как бы в поезд не полезли... Слушай, товарищ полковник, может поезд-то отогнать куда подальше?
— Только хуже будет, — уверенно отвечает полковник. — Здесь хоть светло, открытое место, все видно...
— Тоже верно, — вздыхает мэр. — Вот наказание Господне!..
— Здравствуйте, товарищи! — слышится на весь перрон.
В одном из тамбуров, держась за открытую дверь, стоит полупьяный Каретников.
— Приветствую жителей славного города Заре-ченска! — вопит он.
Жители славного города разражаются в ответ криками и устремляются к вагону, но милиции удается их остановить.
Увидев это, Каретников спрыгивает с подножки и сам идет к толпе. Его окружают, протягивают руки, хлопают по плечу, суют листки и ручки — чтобы дал автограф..
Каретников улыбается, пожимает руки, подписывает листки...
— Ну, началось!.. — обреченно вздыхает мэр. — Чувствую, надо поучаствовать! А то как бы чего не вышло!
— Народ-то дикий!.. — с тревогой говорит полковник.
Мэр подходит к толпе. Люди, увидев его, расступаются.
— Рад приветствовать! — Мэр протягивает руку. — Мэр города Зареченска Сидоров Семен Петрович!
Каретников — хороший артист, и это заметно всегда, в том числе — и сейчас. Только что это был рубаха-парень, свой в доску, теперь же — это известный артист на встрече с не менее известным государственным деятелем.
Мэр и Володя жмут друг другу руки. Возникает заминка, неловкость — непонятно, что говорить и как себя вести.
— Хороший у вас юрод. — говорит наконец Каретников, светски улыбаясь. — Да... а вы знаете, уважаемый Семен Петрович, — светская улыбка сменяется таинственной, непроницаемой маской заговорщика, — какая выдающаяся, если не сказать — гениальная, идея пришла мне в голову?
— Какая? — настораживается Мэр.
— Мы, если я не ошибаюсь, познакомились? — зловеще спрашивает Каретников.
— Ну да. — Мэр растерянно оглядывается вокруг. На многих лицах — недоумение.
— И с вами лично, и с другими жителями вашего города? — В голосе Володи появляются прокурорские нотки. — Не так ли?
Мэр молча кивает — он запутывается все больше и больше.
— А коль скоро это так, — провозглашает Каретников голосом, которым принято требовать в суде высшей меры, — то позвольте вас спросить: что в таких случаях полагается делать?
Мэр, сбитый с толку окончательно, молчит.
— Не знаете? — гремит Каретников. — Так я вам скажу! В таких случаях, уважаемый господин мэр, — провозглашает он, — полагается выпить! За знакомство! — сбросив прокурорский пафос, подмигивает он. — А, Семен Петрович? Братцы! За знакомство, а?
Люди вокруг разражаются хохотом и аплодисментами.
— Ну, купил! — громче всех хохочет мэр, хлопая Володю по плечу. — Ну, артист!
— Так я и есть артист! — смеется Каретников. — Где продают тут у вас?
— Обижаешь, — кричат вокруг. — Ты гость! Сейчас сбегаем!
— Нет, братцы! — возражает Каретников. — Я предложил — я ставлю! Все, иначе не буду! Пошли, показывайте, где тут у вас чего!
Толпа, предводительствуемая Каретниковым и мэром, движется к привокзальной площади.
Ира и Витя по-прежнему стоят у вокзальной стены.
— Ну что с вами? — уже довольно сердито спрашивает Ира. — Вон. смотрите — известный режиссер Мария Семенова спускается по ступенькам! Сделала шаг по земле города Зареченска! Теперь второй! Смотрите!
Витя осторожно выглядывает из тени.
Мария Сергеевна действительно спустилась на перрон. Она озирается по сторонам, но ее внимание явно обращено к тому месту, где недавно она видела — или ей показалось, что видела, — Витю.
— Ира, — быстро говорит Витя, отступив в темноту, — сейчас она подойдет сюда...
— Почему — сюда? — удивляется Ира. — С чего вы взяли?
— Подойдет. Я спрячусь, а вы поздоровайтесь с ней. ,Ладно?
— Чудеса какие-то... Пожалуйста. Но зачем?
— Ну... я вас прошу. Просто поздоровайтесь, и все!
— Понятно, — догадывается Ирина. — Вы хотите услышать ее голос! Вы знакомы с ней?
— Я расскажу... Видите — идет! Так...
Витя отступает в тень
Действительно, Мария Сергеевна медленно и не очень уверенно — после водки и истерик у нее кружится голова, — но целенаправленно идет к вокзальной стене.
За ней, помимо Ирины и Вити, очень внимательно следят Капитоша и Света.
— Светка! — шепчет Капитоша. — Вот она... ре-жкссерша... А ну пошли...
— Куда пошли? — не понимает Света. — Ты что?
— Пошли, пошли!.. — Капитоша, не сводя глаз с Марии Сергеевны, берет Свету за руку и ведет за собой.
— Да куда ты! — Света вырывает руку. — С ума, что ли сошел? Не пойду я!
— Пошли! — Капитоша снова хватает Свету за руку. — Это судьба твоя, дура ты! Иди и молчи, главное! Я сам все скажу!
Мария Сергеевна медленно приближается к вокзальной стене.
— Здравствуйте! — говорит Ирина, выходя ей навстречу.
— Добрый вечер! — рассеянно отвечает Мария Сергеевна, оглядываясь вокруг. — Добрый вечер... Скажите, девушка, а вы давно тут стоите?
— Не очень... минут сорок... А что?
— А скажите, вы здесь одна... или еще кто-нибудь с вами? Рядом тут никто не находился?
— Одна, — говорит Ира уверенно. — Никого тут не было... А вы кого-то ищете?
— Нет-нет, я просто вышла прогуляться... В поезде душно... но теперь, я чувствую, мы надышимся вашим воздухом!
— Да-да, авария, — кивает Ирина, — Ужасно...
— Да какая авария! Говорят, что впереди просто-напросто рельсы украли! — смеется Мария Сергеевна. — Россия!
— Добрый вечер!
Это говорит Капитоша, подошедший сюда вместе со Светой. Мария Сергеевна вежДиво кивает.
— Вы — режиссер, да? — то ли спрашивает, то ли утверждает Капитоша. — Семенова Мария Сергеевна?
Мария Сергеевна снова кивает, с любопытством рассматривая Капитошу.
— Это ведь вы решаете — кого снимать, кого нет?
— Я решаю, а что?
— Вот, — Капитоша выпихивает вперед смущен*" ную Свету. — Света Пономарева. Исключительный талант! Выдающийся! Давай! — Он пихает Свету в бок. — Говори что-нибудь!
— Ой, не слушайте вы его! Здравствуйте! Вова, прекрати! — еще больше смущается Света. — Пойдем! Вы извините!
— Читай монолог! — требует Капитоша. — Кому говорю!
— Вы знаете, Мария Сергеевна, — вмешивается Ирина, — это ребята из нашего детского дома... Я там работаю, преподаю у них литературу и русский язык... Света занимается в самодеятельности, и она действительно очень способная девочка — насколько я могу судить... Я не специалист, конечно...
— Очень может быть, — вежливо соглашается Мария Сергеевна. — Надо попробовать поступить в театральный институт... в Москве, в Санкт-Петербурге..^
— А вот вы, Мария Сергеевна, — заявляет Капитоша, — можете Светку испытать? Пускай она вам чего-нибудь почитает или изобразит, а вы посмотрите!
— Я... ты знаешь... тут нужен скорее педагог, преподаватель...
— Ну а все-таки! Послушайте ее! Вам же все равно делать нечего!
— Вова! — одергивает Капитошу Ирина.
— Нет, я в смысле, что поезд-то все равно стоит! Ну, пожалуйста!
— Нет, пожалуйста, ради Бога. — Мария Сергеевна смиряется с неизбежностью. — Только, если можно, не сейчас... я устала, а тут еще эти события.,.
— Завтра! — заявляет Капитоша. — В одиннадцать утра! Какое у вас купе?
— Четвертое, второй вагон. Скажите, что ко мне, — вас пропустят.
— Порядок! — Капитоша шлепает Свету по спине. — Да! — вспоминает он. — А чего ей надо будет делать? Ну, прочесть чего-нибудь или спеть?
— Я не знаю, — пожимает плечами Семенова. — Хоть монолог Джульетты... Возьмите сцену на балконе. Знаете?
— Знает, знает! — уверенно говорит Капитоша. — Она все знает! На балконе, поняла? — грозно спрашивает он у Светы. — Не волнуйтесь, Мария Сергеевна, она все сделает! Ну, до завтра! Спасибо вам! Идем! — Он уводит Свету. — Подготовиться надо!
Капитоша и Света уходят.
— Вы извините, — говорит Ирина. — Вам, наверное, надоели эти юные таланты...
— Да нет... Я, по возможности, стараюсь смотреть в таких случаях... а вдруг? Но, к сожалению, талант — вещь уникальная!.. Может быть, обаяние, какие-то способности, но этого мало... А они из детского дома?
— Да.
— Надо же!.. Пускай приходят, конечно... Откровенно говоря, надежды мало... но тут уж лучше сразу сказать всю правду, и пусть девочка ищет себя в чем-то другом... Всего хорошего!
Еще раз оглянувшись, Мария Сергеевна уходит к поезду.
Дождавшись, когда она отошла на порядочное расстояние, из темноты появляется Витя.
Все это время он стоял буквально в двух шагах от Марии Сергеевны и с огромным напряжением прислушивался к ее голосу. Сейчас Витя сильно волнуется, хотя и пытается это скрыть.
— Удачно получилось, — говорит он, — пускай Машка Свету посмотрит, это хорошо, у нее... у Машки... в смысле... глаз опытный, она сразу увидит... и правду скажет, это тоже хорошо, зачем зря человеку надежду давать... Так всю жизнь поломать можно...
— Что с вами? — пугается Ирина. — Кто она вам?
— Машка-то? — Витя почти успокоился. — Она — жена моя.
— Как — жена?
— Да вот так... жена. Только мы не виделись с ней пятнадцать лет... Это долгая история, Ира... Пойдемте отсюда... и знаете что? Давайте выпьем чего-нибудь!
Они выходят на площадь. Там, прямо на газоне, идет импровизированный банкет с участием Каретникова и мэра. Выпито, судя по всему, немало. Идет общий разговор, никто ничего не слушает, какой-то парень бренчит на гитаре, несколько человек подпевают, мэр | Володя, обняв друг друга за плечи, что-то горячо обсуждают.
— Вот, можно присоединиться, — предлагает Ирина. — Тут всем наливают!
— Шума много, — возражает Витя. Он подходит к ближайшему ларьку, протягивает деньги, продавец дает ему бутылку.
К мэру приближается женщина лет пятидесяти, очень решительного вида. Он видит ее и медленно приподнимается, затравленно озираясь вокруг — куда бы смыться!..
— Жена, что ля? — спрашивает Каретников.
Мэр испуганно кивает.
— Не боись! Все будет в порядке!
Женщина подходит поближе, и тут навстречу ей
встает, ослепительно улыбаясь, Каретников.
При виде его на жену мэра нападает столбняк.
— Познакомься, Верочка! — предлагает мгновенно сориентировавшийся в ситуации мэр. — Это Вова... то есть известный артист Владимир Каретников. А это — моя супруга, Вера Александровна! Верочка, поздоровайся, ну что ты!
Каретников целует Вере Александровне руку, усаживает на деревянный ящик из-под винных бутылок, подает стакан с водкой...
Все это время жена мэра, по-прежнему пребывая в столбняке, смотрит на артиста и — как это ни странно — молчит.
— Порядок! — подмигивает Володя мэру. — Из всех искусств для нас важнейшим...
— ...является кино! — подхватывает мэр, и они дружно выпивают.
Витя и Ирина в это время, обогнув площадь, идут к монастырю.
— А интересно, — говорит Витя, — Володя меня узнал бы? Нет, наверное...
— Какой Володя? Артист?
— Да. Я его отца хорошо знал... Был такой Сережа Каретников, кинооператор... умер в прошлом году, я по радио слышал... А Володю мальчиком помню...
все ко мне приставал: «Дядя Витя, давай поборемся!» Вот — артист известный... Пойдемте ко мне?.. I
— Не пойду! — говорит Ирина, отворачиваясь. — Вы уже... согрелись? Я иду домой.
— Пойдемте! Ну... просто так. Водки выпьем™)»
— Не пойду! Что мне у вас делать? Смотреть, как вы свою... Машку вспоминаете и мучаетесь? Очень заманчиво! Пейте один... и страдайте тоже один!
— А хотите — могу кино показать!.. — предлагает Витя.
— Какое кино?
— Ну, ее кино... кассету... Вы же спрашивали; кто я? Ну вот... Да это ладно... все равно видика нет... Ну просто посидим... пойдемте!
— Кстати, видик есть! — сообщает Ира. Причем у меня в кабинете. Наш Михаил Борисович два года назад разорился... чтобы дети приобщались к мировому киноискусству... Однажды смех был... Он как-то принес знаменитую картину «Калигула*. Он решил, что, раз это римский император, значит, фильм исторический, имеет познавательное значение, собрали мы весь детдом, а там!.. Вы не видели?
— Нет.
— А там с самого начала, причем крупным планом, во весь экран!.. Ужас!
— Понятно! — смеется Витя.
— У вас на кассете, надеюсь, нет чего-либо подобного? — строго спрашивает Ирина.
— Ира! — помолчав, серьезно говорит Витя. — Я не виноват. Честное слово!
— В чем?
— Я родился раньше, чем надо... лет на двадцать... и не там, где надо... не в Зареченске, а в Москве... Мы с вами встретились только сейчас... и у меня уже была прошлая жизнь... разная и разнообразная... Ну что теперь делать...
— Ничего не делать! — вздыхает Ира. — Ладно. Идем смотреть ваше кино. Умираю от любопытства! Откроем кабинет литературы, будем пить водку и смотреть кино!..
Ира берет Витю под руку, и они идут по направлению к монастырю.
— Я, конечно, не знаю, что там у вас на кассете... и что было в вашей прежней жизни... нородить-ся вы явно поторопились. Я бы вас не бросила... не то что эта... Машка... и никуда бы вы не ушли... и странным человеком не были бы... молчите, а?.. Я глупости говорю, все выдумываю, развлекаюсь от скуки, совершенно вы мне не нужны... Все равно молчите...
Витя обнимает Иру за плечи.
— Посторонись, не видишь — больные идут! — говорит он какому-то случайному прохожему, который шарахается от них в сторону.
В это время Капитоша и Света стоят на окраинной улочке Зареченска, у небольшого одноэтажного домика. В домике горит свет, слышатся голоса — мужской и женский.
— Какой Шекспир? — вопит мужской голос. — Какой может быть Шекспир в двенадцатом часу ночи? Где-то украли рельсы — при чем тут Шекспир? Я ничего не понимаю!
— Лева, не кричи! — кричит в ответ женщина. — Я сама не понимаю! Видимо, что-то случилось! Лучше скажи, где мой плащ?
— Говорила — неудобно! — шепчет Света Капи-тоше. — Разбудили, вон скандал теперь!..
Из дома, натягивая на ходу плащ, выбегает Татьяна Терентьевна. В руке у нее — книга.
— Вот, я взяла «Ромео и Джульетту», да? Что случилось — объясните толком?
— Пошли, Татьяна Терентьевна! По дороге расскажем! Судьба решается! — вопит Капитоша. — Извините, Лев Моисеевич!
— Это не детский дом, а сумасшедший дом! — кричит им вслед высунувшийся из окна муж. — Имей в виду, Таня, ты работаешь в сумасшедшем доме! Вы все там сошли с ума! И я за компанию! — Онс треском захлопывает окно.
Капитоша и Света, подхватив Татьяну Терентьевну с двух сторон под руки, хором объясняют ей, что произошло. При этом все трое быстро идут к монастырю.
...Мария Сергеевна снова сидит в штабном вагоне Коноваловой.
— Завтра утром вертолет подадут, — говорит Галина Васильевна. — Полетишь, Маша?
Мария Сергеевна качает головой — «нет».
— Я еще не свихнулась, — тихо говорит она. — Мне не могло померещиться... Он где-то здесь, я чувствую!..
Галина Васильевна молча пожимает плечами — «как знаешь!..».
...У себя в купе, обнявшись, садят банкир Зимин и Лариса Корецкая. Зимин разговаривает по сотовому телефону.
— Да садись прямо на шоссе! — велит он. — Подумаешь, проблема! Позвони, как вылетишь! Пока! —
Он складывает телефон.
— Слушай, я боюсь! Наверное, страшно на вертолете? — говорит Лариса.
— Глупости! — смеется Зимин. — Как трамвай, только чуть повыше и чуть-чуть побыстрее! Знаешь, Лариса... я бы на твоем месте сказал бы Марии Сергеевне все сейчас! Иначе некрасиво! Я уж не говорю о каких-то человеческих мотивах, но чисто практически — надо искать другую артистку, это целая история, а времени у нее мало! Пойди и скажи! Хочешь — пойдем вместе!
— Я завтра, перед отлетом, к ней зайду... и все скажу! Видишь, как я тебя люблю! — Лариса обнимает Зимина. —От такой роли отказываюсь! С ума сойти!..
...Встреча на привокзальной площади продолжается.
Давно уже сюда потихонечку стали стекаться другие обитатели поезда — артисты, девушки, которые были на подхвате, кто-то из охраны... Здесь же и начальник станции, и начальник милиции, и лейтенант...
— Степь да степь кругом... — запевает мэр, взмахнув стаканом.
.— ...путь далек лежит... — подхватывает его жена, которая уже отошла от давешнего столбняка.
— ...в той степи глухой... — вступает загрустивший Каретников.
Им постепенно начинает подпевать вся площадь.
* *
...А Ирина с Витей входят в кабинет литературы, Витя несет бутылку водки, кусок хлеба и кассету. I
Ирина приносит из лаборантской стаканы, Витя открывает бутылку, разливает водку, они чокаются,
— За встречу! — говорит Ирина.
Витя кивает — «правильно». Они пьют, заедают хлебом.
— Ну, показывайте! — требует Ирина. — Умираю от любопытства! Только сначала скажите — что это?
— Это когда мне тридцать лет стукнуло... то есть пятнадцать лет назад... мне ребята подарок сделали... собрали все, где меня снимали, смонтировали, и вот, получилось... Они хотели это по телевидению показать, а им не разрешили... по цензурным соображениям... Они мне кассету и подарили... Ну, поехали!..
— Подождите, — просит Ира. — Дайте я загадаю... кто же вы такой?
— Да ерунда это все, Ира... ей-богу! — усмехается Витя. — Кто бы я ни был — какая разница!.. Главное — результат, а уж это сами видите... Я не хотел, чтобы вы сегодня ушли домой... как-то одному... — Он передергивает плечами. — Поэтому и спекулирую на известном женском любопытстве... Хвалиться особо нечем...
— Посмотрим! — Ира включает видик.
На экране довольно большая комната, практически без мебели, с ободранными обоями, окном без штор, посредине — стол, покрытый газетами, на нем пустые бутылки, объедки, гора окурков... За столом — четверо мужиков, небритых, оборванных, с фонарями»... Один из них — Витя, молодой, но остриженный наголо, с наколкой и фиксой во рту. Он совершенно пьян.
— Что ты меня снимаешь, сука! — озверело орет Витя, делая камере «козу*. — Убери своих козлов! Убери,я сказал!
Ирина, ожидавшая увидеть все, что угодно, но только не это, с недоумением смотрит на Витю, сидящего рядом. Витя, усмехнувшись, разводит руками — «мол, что делать, как было, так было!».
— Тихо, Витек! — пытается угомонить Витю один из собутыльников. — Чего тебе — жалко, что ли? По телику покажут, может, кто посмотрит и пить бросит! Сиди!
— Не трогай меня! — Витя отшвыривает его в угол, на стоящие там бутылки. — Я сказал — закончили! — Он садится, и озверение переходит в слезливую грусть. — Ну что, рады? — Витя размашисто утирает нос рукавом, на глазах наворачиваются слезы. — Вот он я, вот такой, да... Не нравится? А ты меня спроси, почему я пью!.. Кто меня довел! Я шоферил, зарабатывал прилично. — Он подтаскивает к себе за ворот соседа по столу и говорит, дыша ему в лицо: — Жил себе и жил, никого не трогал, не пил, ничего... а потом ее встретил... Машку, заразу!.. Она-то, видишь, артистка, в кино снимается, режиссером хочет стать, такая вся из себя, хо-хо... а я вот... простой мужик... Как со мной... это самое... так оно ничего, а как, например, на кинофестиваль или на вернисаж Ильюхи Глазунова — так я, видишь, рылом не вышел... «Ты, — говорит, — вилку не так держишь...» А я однажды, — он, развеселясь, подмигивает, — на банкете... Меня Машка с собой взяла, галстук на меня надела... сидим, едим, я вилку как-то держу, а там один народный артист... рядом стоит, тост говорит, остановиться не может... так я ему вилкой прямо в жо...
Слышится женский смех, в кадре появляется Мария Сергеевна — естественно, на пятнадцать лет моложе.
— Витька, ну что ты несешь! — Она, хохоча, обнимает мужа. — Стоп! Закончили!
И Витя, и его собутыльники моментально трезвеют — это была киносъемка. В кадре появляются осветители, переставляют софиты, реквизиторы начинают убирать со стола.
— А ничего, — говорит Мария Сергеевна | Вите. — Вполне может быть... наиграл ты, конечно,
на три зарплаты, ну, это уберем... камеру выключит
кто-нибудь? — сердится она. — Сколько можно пленку зря тратить!
Изображение пропадает.
Ира останавливает запись.
— Так вы артист? — спрашивает она.
— Нет-нет, ну что вы! — отмахивается Витя. — Просто Машка решила меня попробовать...
— Интересно! — Ира снова включает видик.
На экране — огромный спортивный комплекс, заполненный десятками тысяч зрителей. В середине — татами (жесткий ковер для соревнований по дзюдо), рядом — пьедестал почета для награждений.
— Еще одна золотая олимпийская медаль появилась сегодня в копилке нашей команды. Олимпийским чемпионом по дзюдо стал наш замечательный спортсмен, трехкратный чемпион мира, заслуженный мастер спорта Виктор Селезнев!
Витя — а он еще моложе, чем был на кинопробах, — поднимается на пьедестал. Президент олимпийского комитета надевает ему на шею медаль на ленточке. Зал сотрясается от аплодисментов, Витя приветственно вскидывает руки, гремит Гимн Советского Союза, красный флаг с серпом и молотом медленно ползет вверх по флагштоку.
Ирина смотрит на Витю — он, довольно равнодушно поглядывая на экран, достает сигареты, закуривает. Поймав взгляд Ирины, машет рукой — «мол, ерунда все это!..*.
— Что же с вами случилось? — тихо спрашивает Ирина. — Почему вы... здесь?
— Водки хотите? — спрашивает Витя вместо ответа.
— Не хочу я водки! — сердится Ирина. — Что было дальше?
Витя, усмехнувшись, сильно затягивается сигаретой, наливает водки себе...

Конец четвертой серии

0

6

ПЯТАЯ СЕРИЯ
...На привокзальной площади идет творческий вечер артиста Каретникова. В данный момент Володя с большим подъемом заканчивает знаменитый монолог «Быть или не быть*. Аплодируют все, кто в состоянии это делать.
Усевшись на ящик, Володя целует руку жене мэра, самого Семена Петровича хлопает по плечу — мол, «знай наших!* — и выпивает поднесенный кем-то стаканчик...
Рядом уже давно — судя по его состоянию — находится директор детского дома Михаил Борисович Зайцев.
— Восхитительно! — заявляет он, восторженно глядя на Каретникова. — Когда-то, давным-давно, я был в Москве, на семинаре руководителей детских учреждений... нас водили во МХАТ... там играла Татьяна Доронина!..
— Кого — Гамлета Доронина играла? — удивляется Каретников.
— Почему — Гамлета? — в свою очередь, удивляется Михаил Борисович. — Марию Стюарт!
— Но это же не Гамлет!
— Это — да... но я хочу сказать, что тогда я испытывал сильнейшее потрясение... и сейчас тоже!
— Ах вон что! — соображает Каретников. — Вы сравниваете, так сказать, уровень эмоционального воздействия!., Логично!
— Как все-таки современен Шекспир! — заявляет Зайцев. — Как современен! Я слушал монолог, которому четыреста лет, и думал — надо чинить крышу! Не обижайтесь, Володенька, но для нас это и есть «быть или не быть!». Не починим крышу — зиму не переживем! А этот злодей, — он кивает на мэра, — денег не дает! Собрался детдом расселять! Изверг ты, Семен!
— Но если нет денег! — вопит мэр. — Нет у меня денег!
— А у меня есть! — Каретников лезет в карман, достает смятые бумажки. — Вот!
— Не хватит! — вздыхает Зайцев.
— А тогда давайте у кого-нибудь попросим! — соображает Володя. — Пускай дадут, крышу починить! Вон у нас этот едет... Ларискин банкир — пускай даст на крышу! Так прямо пойдем и скажем: «А ну давай деньги!»
— Ура! — вопит Зайцев, обнимая Володю. — Завтра пойдем и скажем: «Товарищ Ларискин! Будьте добры!..*
— Как-как? — переспрашивает Володя. — Как вы его назвали?
— А как? — удивляется Зайцев. — Ларискин, банкир — вы сами сказали!
— Да-да-да! — Володя едва не валится от смеха на землю.
— А вот если не даст денег — расселю! — грозит мэр. — Нельзя детям жить, если перекрытия рушатся! Ничего — годика на полтора расстанетесь, а потом опять соберетесь!
— Никогда! — вопит Зайцев. — Через мой труп!..
Все трое выпивают.
...А Витя и Ирина по-прежнему сидят в кабинете литературы и смотрят на экран.
Там идет схватка между двумя дзюдоистами, один из которых — Витя. Небрежным движением он швыряет противника на спину и победно вскидывает руки.
— Это ерунда, — говорит Витя Ирине. — Чемпионат Европы...
На экране — средних размеров зал, заполненный экзотической публикой Гонконга или Тайваня.
— А вот это очень интересно! — говорит Витя.
Он, показывая Ирине видеозапись, много говорит,
суетится, явно торопясь уйти от серьезного разговора.
— Это каждый год проводится закрытие чемпионата мира по рукопашному бою... без правил... По сути — гладиаторские бои... Все это снимают, кассеты по всему миру продают, плюс ставки делаются... как на лошадей... Деньги сумасшедшие там крутят! Ну, советские спортсмены в этом деле никогда не участвовали... открыто, во всяком случае, тем более — в то время... а я добился, негласно, чтобы разрешили... я ведь и рукопашным боем занимался, так интересно было себя проверить... Лучшие бойцы мира собрались... я и выступил... Там хозяева этого дела, помню, озверели, убить хотели меня!
— Почему?
— А посмотрите! — смеется Витя.
Под оглушительный рев толпы на ринге появляется чернокожий гигант абсолютно зверского вида. Он ревет, как горилла, колотя в необъятную грудь огромными кулаками.
С другой стороны на ринг выходит Витя в майке и ♦семейных* трусах. Он ниже ростом своего противника раза в полтора, и рядом с громадным негром кажется худеньким мальчишкой.
По сигналу гонга начинается поединок. Начавшись, он тут же и кончается — негр с воплями бросается на Витю, они сталкиваются, что происходит — понять невозможно, однако черный колосс с грохотом рушится на помост и остается лежать неподвижно. В публике — рев, свист!..
— Они-то рассчитывали, что будет долгий поединок в стиле «Давид и Голиаф», — смеется Витя. — А тут — раз и все!
— А что с ним? — тревожится Ира.
— Ничего особенного... Вон уже шевелится! Это ерунда! А вот серьезный был случай... по-настоящему серьезный...
На ринге появляется боец чуть повыше Вити, с азиатской внешностью и манерами полного придурка — он почесывается во всех местах, смотрит на публику, будто не понимая, где находится, смеется идиотским смехом...
— Опаснейшая скотина, — говорит Витя. — Наказать пришлось...
— За что?
— Ну, это все — жестокий, кровавый, но тем не менее — спорт! — объясняет Витя. — Видишь, что противник... ну... вырубается, такдай ему в себя прийти, он же не враг. Не добивай его!.. И все такую вот негласную этику соблюдали... а этот — нет. Добивал. Нескольких искалечил, одного убид... Очень высокого класса боец! Но — сволочь. Садист!..
Тем временем на ринге идет поединок. Витин противник обладает взрывной концентрацией, мгновенно превращаясь из расслабленного увальня в стремительную боевую машину. Бой идет жестокий, несколько раз Витя едва успевает увернуться от разящих ударов.
— Старается! — зло смеется Витя. — Почувствовал, с кем дело имеет!
Бойцы сталкиваются, что происходит — опять же непонятно. Витин противник падает и лежит неподвижно.
— Ничего не понимаю! — говорит Ирина. — Что вы с ним сделали?
Витя отматывает изображение назад, и начинает показывать Ирине поединок отдельными кадрами. Тогда становится видно, как Витя, оказавшись на мгновение сбоку соперника, слегка касается пяткой его спины.
— Вы его что — убили?
— Нет. Но выступать он перестал. Сообразил, что в следующий раз — не пожалею.
— Однако! — Ирина смотрит на Витю даже с некоторым страхом.
— Все правильно, — говорит Витя. — Все меня поддержали тогда, даже из его команды ребята... Ну что, хватит?
Витя выключает видик.
— Рассказываю! — покорно говорит он, увидев немой вопрос в глазах Ирины.
— Вот был я такой весь из себя олимпийский чемпион в двадцать пять лет, гордость советского спорта.
А Машка была начинающая актриса, закончила Щукинское училище и в Театре Вахтангова играла горожан. Знаете, как в программах театральных пишут: «Ромео — такой-то, Джульетта — такая-то, а горожане — артисты театра». Вот она и была — «горожане*. Артистка-то из нее, прямо скажем, слабенькая. Машка сильно переживала, тем более муж у нее — великий человек, а она как бы при мне и, в общем, — никто.
И вот появилась у нее мечта — снимать кино. Решила она сделаться кинорежиссером — вроде это ее место в жизни и есть. Поступила на высшие режиссерские курсы, окончила их, сняла короткометражку, очень приличную... А дальше встал вопрос о первом фильме. Сценарий, она написала, студия готова, все готовы — только денег нет...
Она — туда-сюда, никто ей, никому не известной Маше, денег не дает. То есть включили ее в какой-то план в Комитете по кинематографии, но режиссер неизвестный, сценарий какой-то необычный, явно некассовый...
— Это «Сиреневый туман» некассовый? — поражается Ирина.
— Вот, представьте себе — почти все так думали! Я через свои каналы пытаюсь деньги достать — обещают: вот-вот, конечно-конечно... и не дают.
Какая бы дружба ни была, а сотни тысяч на ветер выбрасывать никому неохота. И так год прошел, и два... Я Машке говорю: «Ну, напиши другой сценарий, попроще, или экранизацию сделай чего-нибудь из известного... тогда, может, дадут деньги!..* А она — упертая! Только это — и все!.. Свихиваться начала, блеск в глазах какой-то появился... и тут я, как назло, опять чемпионом мира стал. Статьи, то-се, вот передачу эту самую стали готовить... а она, бедная, так никто и никто... И вот в один прекрасный день прихожу я с тренировки, встречает меня Машка и говорит: «Витя, — говорит, — я тебе изменила». Сама дрожит, бледная вся...
Я ничего вообще не понял. А она говорит: «Один человек...ну, в общем, от него зависит, буду я кино снимать или нет...Так вот он обещал... с таким условием, что я с ним... решил поиздеваться, выяснить, насколько я искусство люблю... а я говорю — пожалуйста... Ну вот и пожалуйста!»
Я понять не могу — шутит она или что, спрашиваю: «А разрешение-то он дал? Или зря старалась?» «Нет, — говорит, — не зря, сегодня приказ подписан, он мне показывал... Я, — говорит, — Витя, люблю только тебя, и ты это знаешь, но выхода не было, такой шанс упускать было нельзя...»
Витя замолкает. Ирина тоже молчит, не решаясь спрашивать, что было дальше.
— А дальше было вот что, — продолжает Витя. — Машка, конечно, плакала, в истерику вдавалась, в итоге под утро сморило ее, заснула. А я тем временем все и решил. Надел пальто и шапку, даром что дело в июне было, взял кое-какие фотографии, кассету эту взял, денег немного — и ушел. А днем из автомата Машке позвонил и сказал, что ушел я навсегда, искать меня бессмысленно, ничего мне не надо — ну там квартиру, машину, вещи — все это. При этом с собой я кончать не собираюсь, жить буду, это не вопрос, а вот где и как — не ее дело. А чтобы она все-таки не думала, что меня до смерти довела, буду ее с днем рождения поздравлять телеграммой. Это и означает — жив! Вот, Ирина Семеновна, собственно говоря, и вся моя история!..
— Подождите, — говорит Ирина после долгой паузы. — Сколько же лет прошло с тех пор?
— Пятнадцать...
— И вы все это время?..
— Да, — смеется Витя. — Блуждаю!.. Сначала, конечно, тяжело было... Я же все-таки привык, ну... попросту говоря, питаться хорошо, спать под одеялом, а не под забором... на своей машине ездить... Я же олимпийский чемпион как-никак... А тут... сначала голодал, в милицию меня забирали, избивали там... пытались, вернее... а потом приноровился, научили люди добрые, где подработать можно, где переночевать... Видите — жив! И здоров...
— Все-таки я не понимаю. — Ирина трет лоб ладонью. — Ну, ушли вы из семьи, от жены — ну ладно... Люди разводятся, но при этом сохраняют работу, друзей, образ жизни... а вы взяли и вообще ушли! От всего, от всех! Почему?
— В той жизни, Ира, все было подчинено делу. Карьера, место на пьедестале, фильмы, победы — успех Все — ради этого. Остальное — не главное,.. Любовь и дети,., все не важно1..
— У вас был ребенок? — спрашивает Ира.
— Так именно что не было!.. Какой ребенок — не до него! Только вперед! Так что я. по большому счету, не от Машки ушел. Я от такой жизни ушел. Решил: зачем мне такая жизнь, когда ради успеха, ради дела можно... Если вокруг все такие — значит, надо круг менять... Сначала-то, конечно, от обиды все... а потом осмотрелся, чуть успокоился — интересно стало! Я хоть и весь мир объездил, а видел-то что? Спортзалы, раздевалки, аэропорты и приемы всякие... В Большом Кремлевском дворце и в Доме кино бывал — тогда это было престижно, я там с Машкой, кстати, и познакомился... и в прочих подобных местах... а жизни-то, обычной жизни во всем ее многообразии, и не видел... А вокруг-то, оказалось, масса всего... люди потрясающие... Я ведь и в море ходил, и в шахты лазил, и лес валил... а в городе Прятинске главным редактором местной газеты работал два месяца... регистратором был в загсе, новобрачных поздравлял: «Сегодня вступают в законный брак!..» Как Куприн — актером служил, ну, в охране — немерено... Как приходишь наниматься, сразу спрашивают — чего умеешь, и выставляют какого-нибудь рэмбо местного разлива... Я сначала боялся...
— Вы — боялись? — смеется Ирина.
— Конечно. Покалечишь, не дай Бог. А они, пока не вырубишь, не успокаиваются... Фотографом был, водителем трамвая... и троллейбуса...
— А автобуса?
— Тоже вроде... Чего только не делал... интересно!..
— А вы Машку любите... до сих пор... да?
— Не знаю. — Витя пожимает плечами. — Постарела она... Тогда, в то время — что вы!.. Если бы не любил — так не ушел бы никуда... Пусть делает что хочет — наплевать... А сейчас!.. Не знаю...
— Ну, она-то вас любит... Как меня выспрашивала: «А не стоял ли кто-нибудь рядом, а не видели здесь никого?»
— Конечно, выспрашивала! — смеется Витя. — Любопытно ей посмотреть на бывшего-то мужа через пятнадцать лет. Только при чем тут любовь! Она про меня и думать забыла! Если бы сегодня на глаза не попался — и не вспомнила бы!.. Так что не надо идти со мной в Долину гейзеров... и не надо приходить ко мне ночью... Я не святой, за пятнадцать лет много было всякого... но — вам не надо. Ни к чему... Я — уйду, вы про меня забудете, и все будет в порядке...
— А смешно было бы! — неестественно, в излишнем возбуждении, хохочет Ирина. — Зашли вы в наш город еще через пятнадцать лет — а у вас тут сын подрастает... хорошо воспитанный мальчик, интеллигентная семья — все-таки мама — учительница!.. Мы нашего папу встретим, обогреем, приютим... на старости лет!..
Витя встает.
— Поздно уже. Вам пора, — говорит он Ирине.
— Не сердитесь! — Ирина понимает, что наговорила лишнего.
— Я не сержусь. Просто — поздно. Пойдемте, я провожу вас...
Они молча спускаются на первым этаж. Из зала слышатся голоса. Ирина и Витя заглядывают в полуоткрытую дверь.
В зале идет репетиция — Света разучивает сцену на балконе, готовясь к завтрашнему показу.
— Тоньше, Светочка, тоньше! — вскрикивает Татьяна Терентьевна. — Больше лиризма! Больше любви! Ты — юная, невинная девушка, ты первый раз полюбила!
Света стоит на двух сдвинутых столах. По краям столов поставлены спинками к Свете стулья — это «балконная решетка». Внизу Капигоша — «Ромео»,— преклонив колено, простирает руки к любимой.
— Татьяна Терентьевна, можно я слезу! Мне так неудобно! — просит Света. — Завтра ведь не будет никакого стола...
— Это не важно! Завтра — это не важно! — категорически заявляет Татьяна Терентьевна. — Ты должна найти зерно роли, нащупать образ, внутреннее ощущение своей героини... Найдешь — потом играй где угодно! Начали! Вова — реплику!
Капитоша подает реплику, Света читает монолог Джульетты — проникновенно, трогательно, с подъемом.
— Вот тоже, — замечает Витя, который вместе с Ириной издали наблюдает за репетицией, Ш еще одна жертва борьбы за успех... Завтра Машка пошлет эту Свету подальше, а мечта-то останется! И — ощущение: жизнь не удалась... Семья будет, дети, работа...
какая-то, а главное-то — не получилось!.. И в этом состоянии надо жить...
— Так что. по-вашему, лучше не мечтать?
-— Вопрос!..
Они выходят из монастыря, идут по улочке.
— Я... тогда еще, — нарушает молчание Витя, — был в Америке... Я там несколько раз был, три или четыре... но в один из «разов» возникло свободное время — дней пять, в Нью-Йорке... Одни соревнования закончились, другие сдвинулись, образовался люфт... И я просто ходил и смотрел на людей на улицах, в кафе, в метро. Вы знаете — чудные, замечательные люди. Добрые, вежливые, улыбаются, никакой злобы на лицах, этого нашего остервенения... А я хожу среди них и чувствую — что-то не то. Какая-то у них у всех беда, боль или... не знаю что!.. Вот не верю я в эти улыбки, в это постоянное «о'кей*, «ноу проблем!», все отлично, все замечательно, жизнь прекрасна! Что-то не то. Ничего я тогда не понял, решил — мерещится... а потом сообразил. Вот оно в чем дело. Они все — неудачники! И с этим ощущением живут. Вот как!..
— Почему неудачники? С чего вы взяли?
— Так общество-то — «любых возможностей!*. У нас раньше — если человек никем не стал, спился, бедствует, — почему? Государство мешало. И это вправду так было! Спортсменов за границу не пускали очень многих, писателей не печатали, евреев на работу не брали!..
Ужасно, с одной стороны, а с другой — как ни странно, облегчало жизнь! «Я не виноват — режим давит!» И, бывало, писатель гордился тем, что его не печатают, режиссер — что у него фильм на полку положен!..
Что этот писатель на самом деле написал, писатель ли он вообще — как бы и не важно! Запретили — значит, молодец! Герой и мученик! Жизнь прожита не зря!
Я ведь не про талантливых людей говорю, а именно про бездарей, про большинство... а у них-то там — ничего не мешает! Пожалуйста, становись! Добиваются чего-то — единицы, что естественно... а остальным валить-то не на кого, только на себя! Не сбылась «американская мечта» — сам и виноват! А у большинства... у абсолютного большинства — она ведь не сбылась, по большому счету! Залезли мы в какие-то дебри философские!
— Какие дебри! — грустно улыбается Ирина. — Вы все думаете про свою Машку: правильно она тогда поступила или нет... Не пошла бы к этому «деятелю* — жила бы как честная женщина, но — с ощущением несбывшейся «американской мечты*!.. Была бы неудачницей, злобной и завистливой... Так что, не зря ли от нее ушел, понять надо было, простить и забыть... —думаете вы. Правильно?
Витя молчит..
— «Прошло пятнадцать лет, — продолжает Ира. — Но может быть, простить и вернуться не поздно и сейчас? — думаете вы. — Она такая же красивая, я так же ее люблю, как и раньше, и зря я вычеркнул из жизни пятнадцать лет*, — думаете вы.
"Я самовлюбленный дурак, для которого мои чувства и переживания — самые главные на свете, а на чувства и переживания других людей мне наплевать, — думаете вы. — А жизнь прошла, и не воротишь! И зачем была нужна глупая игра в гордость и мужское достоинство, чего я этим добился, только жизнь испортил и себе, и любимой женщине*, — думаете вы.
«А тут еще эта провинциальная идиотка навязалась на мою голову, с которой даже переспать противно, а она еще в душу лезет!*
Повернувшись, Ирина бежит прочь. Витя делает шаг — догнать, но останавливается.
Задумавшись, смотрит вслед Ирине.
...Наступает утро. Фестивальный поезд стоит около вокзала, по перрону расхаживают милиционеры оцепления.
В вагоне открывается дверь, и на перрон спускается одна из местных девушек — она мелькала в толпе встречающих, потом — на банкете на привокзальной площади. Ее провожает охранник Коноваловой. Небрежно кивнув девушке на прощание, он закрывает дверь. Девушка уходит через вокзал в город. Милиционеры оцепления лениво провожают ее взглядами, перемигиваются.
Поезд потихоньку начинает просыпаться. Открываются — вернее, опускаются — окна, из них кое-где выплывают облачка сигаретного дыма.
Некоторые пассажиры в халатах, спортивных костюмах, зевая и потягиваясь, бредут к расположенному невдалеке небольшому желтому зданию с колоннами — это станционный сортир. Около него постепенно образовываются две очереди — мужская и женская.
Те, кто уже побывал в сортире, умываются под краном, который почему-то торчит прямо из стены вокзального здания.
На перроне со стороны города появляются Наташа и Алексей Старковы —: они возвращаются с утренней пробежки.
Из здания вокзала несколько человек в белых куртках выносят столы, стулья, притаскивают огромный, сверкающий никелем бак, заливают в него ведрами воду, расставляют на столах вазочки с сахаром, печеньем, булочками, сушками и пряниками, а также чайники с заваркой.
— Пожалуйста, товарищи, кто желает чайку — милости просим. — приглашает один из официантов. — Мэрия угощает! Будьте любезны!
— Мэрия угощает! — слышится крик из ближайшего вагона. — Пошли!
В окне купе появляется мэр. После вчерашнего банкета он протрезвел, но не окончательно.
— Петрович, не шуми! — Каретников, тоже с трудом воспринимающий происходящее, высовывается в окно. — Мэрия, говоришь, угощает? А чем?
— А кто ее знает. — Мэр пожимает плечами.
— Стоп.
Каретников начинает обшаривать куле. Выясняется, что на одной из полок спит директор детдома Зайцев. Когда Володя заглядывает под его подушку, Зайцев просыпается.
— Ой Господи, — бормочет он. — Да... это же надо... братцы! А где Ларискин?
— Кто? — переспрашивает Володя, роясь в вещах.
— Банкир Ларискин... где?.. Пошли!..
— Подожди, Миша... Не может быть!.. — Каретников яростно перетряхивает вещи, поднимает матрасы, обшаривает карманы — свои, мэра, Зайцева. — Не может быть... Бог-то есть на свете или нет его? Ага!.. Бог есть! — Он торжественно взмахивает бутылкой шампанского, которую обнаружил под полкой. — Так„. Всех напоит-похмелит добрый доктор Айболит! — Он ловко, привычно, без «выстрела», открывает бутылку, разливает шампанское по стаканам.
Все трое, поспешно чокнувшись, выпивают.
— А небо сегодня — ясное! — замечает мэр, выглянув в окно. — Солнышко светит! Погодка!..
— Конечно, — соглашается Каретников, — после шампанского-то!..
Невдалеке, за деревьями, садится вертолет.
Около пьющих чай пассажиров постепенно собирается местное население. Две-три бабки принесли кто — баночку грибов, кто — тарелку с квашеной капустой, огурчиками, кто — блюдо пирожков с грибами... Все это выставляется на столы.
Одна бабуся, оглянувшись, ставит на стол большую бутыль с жидкостью, отливающей всеми цветами радуги.
— Так! «Цинандали», которое сами гнали! — оживляется ведущий. — Горит?
— А как же? — обижается бабка, —Свое, не магазинное!
Ведущий наливает «цинандали* в блюдце, чиркает зажигалкой — жидкость вспыхивает.
— Володя! — зовет ведущий выглянувшего из окна Каретникова. — Иди, дегустнем! Тут и сало выдают, и чесночок!
— А это... этот, да? — шепотом спрашивает бабка-самогонщица, у ведущего. — Который этого играл... как его...
— Да-да! — подтверждает ведущий. — Именно этого!
— Хорошее кино! — умиляется бабка. — Как он ей в конце говорит: «Никогда!» Я прямо изревелась вся!.. Пускай придет, сала покушает!..
В купе Каретникова, едва постучав, влета1ет ассистентка Марии Сергеевны — Милка Канарейкина.
— Володя, пошли к Марии! — кричит она. — Пошли скорей! Скандал!
— Что такое?
— Пошли!
— Извините, братцы! — говорит Каретников гостям. — Что-то случилось...
— А мы пойдем погуляем. — Мэр поднимается с места. — Посмотрим, что к чему...
— Ларискина подождем... — Зайцев тоже встает. — Володенька, только не забудь!..
В купе Марии Сергеевны сидят заплаканная Лариса и Зимин.
— Мария Сергеевна! — сквозь слезы говорит Лариса. — Я вам так благодарна, вы себе даже не пред-
ставляете, за все, за все! Я даже не знаю!.. Вы для меня всегда будете как родная!..
— Мария Сергеевна! — вступает Зимин. — Вы — женщина, вы должны понять... Если сейчас вмешаться — у Ларисы может потом никогда не быть детей!..
— Здрасьте! — В купе входит Каретников. — Ну, чего? — говорит он Ларисе. — Отваливаешь? Мила рассказала...
— Спокойно, Володя! — обрывает его Мария Сергеевна. — Лариса-ждет ребенка и, естественно, сниматься не может. Я все поняла, Александр Васильевич! — говорит она Зимину. — Всего вам доброго! И тебе, Лариса!
— Тогда, — Зимин встает, —-поскольку вертолет уже прибыл... может быть, отвезти вас в Москву?
— Нет, спасибо, — говорит Мария Сергеевна.
— Вас? — это Володе.
— Ни за что! — смеется Каретников. — Тут такая благодать... Всю бы жизнь здесь прожил!..
— Мария Сергеевна! — Лариса обнимает Семенову и, заливаясь слезами, выходит из купе. Зимин за ней.
— Вот зараза! — возмущается Мила-ассистент-ка. — Нашла банкира — и про все сразу забыла! Сучка!
— Тихо! — обрывает ее Мария Сергеевна.
— Так. Кто есть? Мила, иди к купчихе, садись на телефон... звони в актерский отдел «Мосфильма», звони в группу. Пусть сегодня же идут по институтам, по школам — в общем, пусть ищут! Типаж ты знаешь! Стоп. Купчиха не улетела еще? Сейчас я тебя с ней отправлю на вертолете.
Мила вздыхает, полностью покорная судьбе. *
— Мария Сергеевна! — слышится крик-с перрона. — Скажите, чтобы нас пустили! Это мы!
Мария Сергеевна выглядывает в окно.
На перроне стоят Капитоша, Света, поодаль —Татьяна Терентьевна и несколько ребят.
— Ах да! — вспоминает Мария Сергеевна. — Сейчас, ребята, подождите, я к вам выйду! Мила, иди собирайся!
Мила, кивнув, исчезает.
— Да, учудила Лариска, — вздыхает Каретников/— Замуж вышла... Ох, черт, забыл! Александр Васильевич! — кричит он в окно Зимину, который вместе с Ларисой прощается с некоторыми пассажирами. — На секунду!
Володя выскакивает из вагона, бежит к мэру и Зайцеву и, подхватив обоих под руки, тащит к Зимину.
— Александр Васильевич! Вот, познакомьтесь! — Он показывает на Зайцева. — Директор местного детского дома! Им крышу надо починить!
— К сожалению, я не умею! — улыбается Зимин.
— Александр Васильевич! — проникновенно говорит Каретников, беря Зимина под руку. — Это — дети! Сироты! Детский — понимаете? — детский дом! Вы — президент крупнейшего в стране банка! Разумеется, детских домов много, и решить их проблемы вы не можете... но у вас сегодня, я так понимаю, счастливый день. Принято важное решение. — Володя указывает на Ларису. — Так отметьте этот деньдобрым делом! Тем более я подозреваю, сумма-то тут! — Он пренебрежительно машет рукой. — Для вас!..
Зимин после короткого раздумья достает сотовый телефон, набирает номер.
— Яша? — говорит он. — Это я... Слушай, надо сделать одну акцию... благотворительную... помощь детям... Her, серьезно! Детский дом города, — он смотрнт на вокзальную надпись, — Зареченска. Да, где стоим... Позвони, узнай, сколько им надо, и перечисли... А это потом обсудим... До встречи!—Он убирает телефон в карман. — Все!
Мэр молча разводит руками — «нет слов!». Михаил Борисович, подскочив, хватает руку Зимина, трясет... На его глазах выступают слезы.
— Слава Богу! — бормочет он. — Ну, все... А то — расселить, распределить!.. — Он свободной рукой показывает мэру фигу. — Вот тебе! А это... — спохватывается он. — Извините... это точно? Не передумаете?
— Слово банкира! — улыбается Зимин.
— Да. Зареченск! — говорит в это время женши-на-диспетчер, сняв телефонную трубку у себя на пуль-те. — Есть детский дом!.. Зайцев Михаил Борисович... А он тут, на станции... Михаил Борисович!.. — кричит она. — К телефону вас! Москва!
Михаил Борисович бежит к телефону.
— Да, — кричит он в трубку. — Да, я. Да, мне! — он с изумлением смотрит на улыбающегося Зимина. — Смета? Есть у нас, да, конечно!.. Записываю. — Он, схватив со стола диспетчера карандаш, быстро пишет цифры — номер факса. — Понял. Сегодня же! Спасибо! — Он вешает трубку. — Сказали, смету по факсу послать и номер счета!..
Зайцев бежит к Зимину, снова трясет его руку.
— Товарищ Ларискин! — со слезами на глазах говорит он. — Господи!
— Моя фамилия — Зимин! — Банкир с некоторым раздражением отнимает руку. — Нам пора! Счастливо!
Зимин и Лариса уходят.
— Что я говорил! — Каретников подмигивает мэру. — Говорил — сделаем, починим вашу крышу — вот и пожалуйста!
— Господи! Володенька! — бормочет обалдевший Зайцев, обнимая Каретникова. — Родной ты наш! Подожди... Зимин... А Ларискин где?
— Тебе не все равно? — смеется Каретников.
— Отметим! — вопит Зайцев. — Пошли! Вон • там. — Он показывает на столики около вокзала. —
Накрыто! Посидим!
Мэр, Зайцев и Володя идут к столикам, продолжая обсуждать только что происшедшее чудо.
На перроне появляется толпа ребят во главе с Костей. Ребята явно подготовились к встрече со знаменитым культуристом — все они в майках, с голыми руками, в коротких шортах, у многих — широкие кожаные пояса, которые обычно используют штангисты, напульсники, головные повязки — чтобы при подъеме веса волосы не лезли в глаза. Для того чтобы произвести впечатление и быть замеченным, каждый передвигается, максимально «надув» грудную клетку, втянув в живот и напружинив все имеющиеся в наличии мышцы. Такое впечатление, что к поезду движется толпа роботов-терминаторов.
Костя, препираясь с милиционером, кричит: «Алексей!* Из окна выглядывает Старков, кивает — «сейчас*..
Тут Костя замечает Свету и Капитошу.
— О, здорово! — с удивлением говорит он. — А вы чего здесь?
— У нас дела! — важно отвечает Капитоша. — Встреча назначена!
— Какая встреча?
— Режиссер, Семенова Мария Сергеевна, попросила Свету показаться... монолог прочесть...
— Чего ты мелешь-то? — раздражается Костя. — Я серьезно спрашиваю!
В этот момент к Свете подходит ассистент режиссера, Мила.
— Ты... как тебя?
— Света!
— Да... Мария Сергеевна просила извиниться, немного обождать, она освободится и посмотрит тебя!..
Мила уходит.
Капитоша со скромным торжеством смотрит на изумленного Костю.
— Подожди... — говорит Костя. — А как это?..
Капитоша не успевает ответить — на перрон спускаются Старков и Наташа. Костя устремляется им навстречу, мгновенно забыв про Свету.
В «штабном* вагоне Коновалова разговаривает с Марией Сергеевной.
— Возьмем твою Милу, о чем разговор! — обещает Коновалова. — А Лариска-то, надо же! Любовь!.. Найдете девочку-то!
Мария Сергеевна пожимает плечами — «постараемся».
— Снимать надо срочно! — предупреждает Коновалова. — Хотя куда торопиться!.. Города-то нет! Ребята в Москве ищут, все компьютеры наизнанку вывернули... есть, конечно, варианты, страна большая, но все как-то... Ладно. Поглядим. Милу давай сюда!.. Ну, до встречи! — Она притягивает Марию Сергеевну к себе: — Опомнись, Машка! Захочет этот твой — так и в Москве объявится, и где угодно, а нет — так чего искать!.. Ладно. Дело твое!
Мария Сергеевна уходит.
Она идет через тамбур к себе, но, вспомнив что-то, возвращается обратно, спускается на перрон.
Капитоша устремляется ей навстречу, таща за собой Свету.
— Доброе утро, ребята, — говорит Мария Сергеевна и садится на перронную скамейку. — Я готова..
— Что, прямо здесь? — пугается Света.
— А какая разница? — замечает Мария Сергеевна, взглянув на часы. — Вы же актрисой хотите, стать, значит, не должны публики бояться. Пожалуйста, начали!
— Давай! — шипит Капитоша, дергая Свету за руку. — Чего стоишь? Говори! «Приди, о ночь!..»
Девушка явно зажата, ее смущает и напор Капи-тоши. и безумное волнение Татьяны Терентьевны — та повторяет за Светой каждое слово, кивая головой и прижимая к груди трясущиеся руки, — и зеваки, глазеющие на все это. Но больше всего Свету сбивает вежливо-равнодушный взгляд Марии Сергеевны.
Каретников, распивающий с Зайцевым и мэром "радужный» напиток, тоже обращает внимание на происходящее.
— А это чего? Кто такая? — спрашивает он.
— Боже мой! — ахает Зайцев. — Светочка! Это наша девочка! Ты знаешь, Володя, очень способная! Очень! Если можно ей помочь — я-тебя умоляю!
Каретников, улыбнувшись, качает головой — «нет!».
— А чем тут поможешь? — говорит он, хрустя огурцом. — Есть талант — значит есть, а если нету!.. Пошли глянем!..
Троица подходит поближе.
К этому времени Света окончательно зажалась. Она пытается изображать трогательную, детскую наивность, чистое чувство юной девушки, но получается у нее фальшиво, неорганично, попросту говоря — плохо. Капитоша, который подает реплики за Ромео, еще больше портит впечатление.
Мария Сергеевна вежливо смотрит и слушает, но уже ясно, что Света ей не нравится.
— Зажалась девочка, — бормочет Каретников. — Зажалась...
Подойдя поближе, он осторожно произносит нужную по тексту фразу, сразу перекрыв поставленным голосом Капитошино бормотание.
Света замолкает, оглядывается. Она видит равнодушие Марии Сергеевны, снисходительную жалость Каретникова, обреченность — «все пропало!* — Ка-питоши...
В глазах Светы вспыхивает веселая злость. Волнение пропадает — все уже ясно, терять нечего, потому что все и так потеряно, осталось только слегка отомстить высокомерной режиссерше за снисходительность и жалость.
На поданную Володей реплику «Мой друг, клянусь сияющей луной, посеребрившей кончики деревьев...* она, как и полагается, отвечает по тексту.
Но со Светой происходит резкая трансформация. Это уже не юная, невинная девушка, почти дитя, а матерая оторва, с прокуренным голосом и базарными интонациями.
— О, не клянись луною! — орет Света, наступая на вздрогнувшего от неожиданности Каретникова. — В месяц раз меняющейся. — Она выплевывает в сторону несуществующий окурок.- — Это путь к изменам!
— Так чем мне клясться? — Засунув руки в карманы, блатной походочкой движется к Свете мгновенно сориентировавшийся Володя.
— Не клянись ничем! — визжит Света на весь перрон, как будто ее режут, тем более что Каретников приближается к ней с видом «убью, сука!*. — Или клянись собой как высшим благом, — она заискивающе улыбается; подмигивает «хахалю» — «мол, я на все готова, только не зарежь*, — которого достаточно для клятвы!
Каретников с удовольствием включается в игру. Реплику «Клянусь, мой друг, когда бы это сердце...» он неожиданно для Светы произносит уже не как озверелый сутенер, а как вынужденный сознаться в своем тайном пороке гомосексуалист — опустив глаза, с явными «голубыми* интонациями.
— Не надо, верю! — вопит Света, якобы потрясенная тем, что у ее Ромео обнаружились подобные наклонности. — Как ты мне ни мил, мне страшно, как мы скоро сговорились!
Сцена продолжается в том же духе. Вокруг собралась толпа, люди хохочут, аплодируют.
Мария Сергеевна, подавшись вперед, смотрит на Свету с явным интересом.
Капитоша, следя за реакцией Марии Сергеевны, несколько раз толкает Татьяну Терентьевну локтем в бок — «вроде порядок, смотрит. Светка нравится!».
Света под хохот и аплодисменты доходит до фразы Джульетты «Как светлый мир, которым я полна!».
Света произносит эту фразу вообще без интонации. На ее глазах выступают слезы — она уверена, что провалилась, ей стыдно за дурацкую игру, которую она затеяла.
— Извините, — говорит она Марии Сергеевне и поворачивается, чтобы уйти. Но Каретников преграждает ей дорогу. Взмахом руки заставив толпу замолчать, он опускается перед Светой на одно колено. Текст «Но как остановить мне тебя так скоро?» он произносит уже без трепотни, с любовью, нежностью и подлинной болью.
Сцена продолжается, но теперь и Света, и Володя играют по-настоящему.
На перроне воцаряется мертвая тишина. Зрители с огромным, искренним волнением следят за диалогом влюбленных, у многих женщин, а также у Зайцева на глазах наворачиваются слезы;
Сцена кончается под Гром аплодисментов
— Ну как? Торжествующий Каиитоща подбегает к Марии Сергеевне. — Нормально, а? Видели? Ну? Что я говорил?
— Да. — Мария Сергеевна кивает, не сводя со Светы внимательного взгляда. — Безусловно, способная девочка... очень способная.
— Слушай, а ты... тебя как зовут? — спрашивает Свету Каретников.
— Света.
— Ты из детдома?
— Да.
— Ну, слушай, а? В самодеятельности занимаешься?
— Занимаюсь...
— Тебе в театральный надо поступать! Точно говорю!
В этот момент над станцией пролетает вертолет. Все, и в том числе Каретников, машинально смотрят ему вслед.
— Подожди-ка! — Каретникова, который вспомнил про улетающую в вертолете Ларису, вдруг осеняет идея.
Подбежав к Марии Сергеевне, он что-то негромко говорит, указывая на Свету, на вертолет, снова на Свету.
— Вариант, — подумав, говорит Мария Сергеевна. — Подождем... Милка поищет в Москве... посмотрим... но — вариант.,1
Она подходит к Свете.
— Ты никуда не уезжаешь в эти дни?
— Да нет! — машет руками Капитоша. — Куда ей ехать! Здесь она, в боевой готовности, в любой момент!
— Значит, вот Что. — Мария Сергеевна кладет Свете руку на плечо. — Девочка ты способная — это ясно. Становиться ли тебе актрисой — решай сама. На эти дни, пока мы здесь, не пропадай никуда — еще поговорим...
Она уходит. К Свете подбегает Татьяна Терентьевна, плача, обнимает девушку.
В это время в спортзале с гордым названием «Олимп» тренируется Алексей Старков.
Популярная в народе легенда о дутых, ненастоящих мышцах культуристов, конечно, является полной ерундой, и тренировка Старкова это доказывает. Он поднимает колоссальные веса, демонстрируя не только объем мускулов, но. и огромную физическую силу.
Тренировочный процесс организован очень тщательно. Выжав два-три раза лежа сверхтяжелую штангу, Старков глазами дает команду двум парням, к те снимают со штанги по «блину» с разных сторон. Старков снова жмет, снова дает команду, парни снова снимают «блины» — и так до тех пор, пока на станке не остается пустой гриф.
Закончив этот так называемый «гигантский» подход, Старков подходит к стоящему в углу столику, где приготовлены разные банки с цветными наклейками'— специальное питание для роста мышц— и несколько бутылок молока. Алексей делает коктейль, пьет, несколько минут ходит по залу—снова берется за штангу. (Кстати, ходит он исключительно на цыпочках — таким образом дополнительно «подкачиваются» икроножные мышцы.)
Наташа Старкова тоже тренируется — она работает на тренажерах н блочных устройствах, которые сделаны в зале.
За тренировкой мастеров с огромным вниманием наблюдают ребята во главе с Костей.
В зале народу не много — вдоль стен, на скамеечках, сидят человек двадцать.
Но зато все окна буквально забиты головами. Зал расположен в полуподвале — чтобы смотреть внутрь, надо лечь на землю. Поэтому около каждого окошка образовался штабель из любопытных.
Толпа стоит в дверях, в раздевалке, на лестнице, ведущей в зал...
Наконец Алексей ложится на скамью. Наташа ловко, профессионально делает ему в мягкое место укол, и на этом тренировка заканчивается.
— Спасибо, братцы! — Алексей жмет Косте руку. — Хорошо поработал... Вечером тоже можно прийти?
— Конечно! — уверяет Костя. — Вот только душа нет... не провести никак...
— Ничего, — улыбается Старков. — На станции колоночка стоит, ополоснусь... Ты закончила?
Наташа кивает.
— Так, а ну-ка давай на ребят посмотрим, — говорит Старков Наташе. — Становись! — командует он.
Зареченские культуристы выстраиваются в шеренгу.
— До пояса разделись! — велит Старков и идет вдоль строя, внимательно оглядывая ребят.
— Ну, понятно... Спасибо! Я в Москву приеду, пришлю вам литературу последнюю, методики... А гм иди сюда! — зовет он Костю.
Когда Костя подходит, Старков и Наташа внимательно, профессионально осматривают его
— Ничего! — одобрительно говорит Старков. — Данные есть... Про наш клуб слышал?
— Конечно!
— Тебе в армию осенью?
Костя кивает.
— Ну, это не проблема... договоримся... Пойдем, проводи-ка нас!
Они втроем выходят во двор.
— Алексей Витальевич! — просит один из парней. — А можно... на память?
— Конечно! — Старков замечает в его руках фотоаппарат. — Давай щелкай!
Вокруг Старкова и Наташи образуется толпа, мигает вспышка...
— До вечера! — Старков приветственно взмахивает рукой, и они с Наташей и Костей идут к вокзалу.
— Так вот, Константин, — говорит Старков, — мне молодые кадры нужны. Чтобы наш клуб рос и процветал, будущее надо сейчас планировать... Из тебя что-то на уровне получится, я так думаю, года через три... Жильем обеспечим, деньги платить будем — невеликие, но... не пропадешь!.. Само собой — тренировки, режим... Куришь?..
— Нет, что вы?
— Это хорошо... В общем, так... Наташа! — Старков видит, что жена остановилась у привокзального ларька и покупает коньяк и пиво.
— Отстань, любимый! — Наташа сует коньяк в сумку, а пиво, которое ей в ларьке открыли, пьет прямо сейчас.
— Ну, так... — вздохнув, продолжает Старков. — Ладно... Мы сейчас пойдем отдохнем, а ты зайди ко мне часиков в пять. Поговорим подробнее...
Они уходят. Костя смотрит им вслед в полном восторге.
Мэр, Зайцев и Каретников идут к вертолету, провожая Галину Васильевну Коновалову. Вместе с Коноваловой летят охранники, консультанты — Семен и Илья — и ассистентка Марии Сергеевны, Мила.
— Уважаемая Галина Васильевна! — Мэр на ходу пытается произнести речь. — Мы с вами незнакомы! Но с первых минут я увидел в вас!..
— Спасибо, спасибо! — рассеянно говорит Коновалова. — Счастливо оставаться!
— Приезжайте! — кричит пьяный Зайцев. — Мы крышу починим! Нам товарищ Ларискин обещал помочь! Посмотрите! Красиво будет!..
— Как девочка — ничего? — вполголоса спрашивает Коновалова у Володи. Тот молча показывает большой палец — «во!».
— Найдем город — съемки немедленно! Так что пить-то завязывай — (тухнешь!
Коновалова, ее охранники и помощники садятся в вертолет. Трое провожающих старательно машут вслед.
Вертолет поднимается в воздух, делает круг над городом, чтобы выйти на нужный курс.
* * *
Охранники лениво курят, Семен с Ильей расставляют шахматы, Галина Васильевна достает из сумочки вязанье... Случайно она бросает взгляд вниз, на город, — и замирает в восхищении.
Городок Зареченск сверху поразительно красив. С трех сторон его огибает река, вдали виднеется лес, над рекой высится монастырь, мимо которого они сейчас как раз пролетают.
Галина Васильевна хватает Семена за плечо, указывая вниз.
Семен, взглянув в окошко, с недоумением смотрит на Коновалову и, сообразив, прилипает к стеклу. То же самое делает Илья.
Внизу Зайцев, мэр и Володя бредут обратно к вокзалу.
— Есть на свете добрые люди! — восхищается Зайцев. — Вот Ларискин — взял и дал денег! Ну, еще не дал — но даст! Я верю! И эта... Коновалова... тоже дала бы... Надо было попросить у нее... на одеяла новые!.. А ты, злодей! — Он грозит мэру пальцем. — Расселить, распределить! — Грозящий палец, соединившись с остальными, превращается в фигу. В Никогда, понял? Никогда!
...А в вертолете происходит полное ликование. Ничего не понимающая ассистентка Мила таращит глаза от удивления.
А Галина Васильевна, Илья и Семен обнимаются, хлопают друг друга по плечам, стуча кулаками по головам, показывают, какие они дураки, что чуть не просмотрели замечательный объект у себя под носом, указывают на реку, на железную дорогу и — в восторге — на монастырь.
За грохотом мотора слов не слышно, но и без слов можно понять смысл происходящего: город, необходимый для осуществления их планов, найден.
...По команде Галины Васильевны вертолет разворачивается и направляется обратно, к городу.
На перроне, около столика с «Цинандали», стоят мэр, Зайцев и Каретников.
— Какая девушка! — восхищается Володя. — Света, да? С ходу включается, темп берет, легко, мощно — блеск! И вот так вот выросла в детдоме без родителей?
Зайцев кивает.
— Волнуюсь я, Володя, — помолчав, говорит он. — Ты не обижайся, но ваш мир, актерский, — это ведь!.. — Он ищет слова, боясь обидеть Каретникова. — Сам знаешь!..
— Это верно, — соглашается Володя. — Наш мир — что и говорить... То ли дело — мир водопроводчиков! Или вот как-то по радио объявляли: «Требуются сколотчики тары!...» Взять мир сколотчиков тары — другое дело! Так, может, вашей Свете в сколотчики тары податься? Боге ним, с актерством? Кто-то ведь и тару должен сколачивать.
— Да не обижайся ты! — Зайцев обнимает его за плечи. — Волнуюсь!..
— В нашем деле, — говорит Каретников, — в нашем мире — зависть, лесть, злоба, лицемерие, подлость!.. Но как и везде! Я сильно подозреваю, дорогой Михаил Борисович, что и у сколотчиков тары то же самое! Кому-то выдали новый молоток — кому-то нет! Кто-то стал бригадиром — кто-то не стал! И так далее!
— Везде одно и то же! — вмешивается мэр. — Вот у нас, на последних выборах вернее, во время избирательной кампании!.. Мой соперник, известный паразит Ничипоренко...
— Это как? — интересуется Каретников. — Что он — работает паразитом?
— Нет, работает он директором фабрики по производству резинки для трусов, а паразитом является по своей духовной сущности. Так вот, он распустил клеветнический слух, что я, видите ли, выпиваю! В газете об этом написал! А я, Володя, — он оживляется от воспоминаний о великом прошлом, — сделал гениальный, прямо-таки наполеоновский ответный ход! Я выступил по нашему местному телевидению...
— А у вас что — свое телевидение есть? — изумляется Каретников.
— Есть. Кабельное проложили и порнуху гоняют... Так вот, я выступил и говорю: «Да, товарищи, не буду скрывать — выпиваю!* Мне потом рассказывали — весь город замер! «Выпиваю, — говорю, — Да. Что есть — то есть! Вот господин Ничипоренко — он не выпивает. Он пьет! Причем запоями! А я — выпиваю! Выбирайте, уважаемые сограждане!.,* Ну тут, конечно!... А чего это она, — перебивает он сам себя, взглянув наверх, — возвращается, что ли?
Действительно, вертолет Коноваловой приближается к месту взлета и, зависнув, начинает снижаться.
— Извините, братцы! — Мэр поспешно идет к месту посадки.
— Да, что-то, видать, случилось, — говорит Зайцев, тоже глядя на вертолет. — Слава Богу, сел нормально... Так ты думаешь — пускай едет, поступает? Да? — спрашивает он Каретникова.
— Нет, — твердо заявляет в ответ Володя. — Пускай здесь сидит. Семечками торгует. Или тару сколачивает!..
— Понял... — вздыхает Зайцев. — Ладно! — Он протягивает Володе руку. — Рад был познакомиться. Увидимся!
Они расходятся.
В это время к вертолету, из которого высаживаются Коновалова, вся ее команда й Мила, подходит мэр.
— Что случилось, Галина Васильевна, уважаемая?— спрашивает он. — Укачало?
— А, товарищ начальник, — радуется Коновалова. — Очень кстати!.. А мы ведь толком-то и не познакомились! Вот, друзья, — говорит она своим, — это мэр города Зареченска, ради Бога, извините, нас так молниеносно представили!..
— Сидоров Семен Петрович! — Мэр по очереди пожимает протянутые руки.
— Семен Петрович, дорогой! — Коновалова берет мэра под руку. — А кто-то, между прочим, экскурсию по городу обещал! А? Слабо?
— Неужели для этого вернулись?
— А что вы думаете? Посмотрели сверху — красота, тишина, благолепие!.. Я и подумала — ну куда мы денемся! Ну что нам эта Москва! Ну неужели она денек-другой не простоит без нас?.. Значит, так... Мы пойдем к себе, а вы уж постарайтесь в смысле транспорта. А как прибудет — нас позовите. И, Семен Петрович, очень прошу... требую!., все расходы... малейшие — бензин там, оплата водителей, все такое — учитывайте, сообщайте, немедленно возместим! И, само собой, подумаем — чем городу помочь... У вас, конечно, проблем много, а денег мало. Ну вот!.. Проведем экскурсию, потом сядем, посидим... это самое под шашлычки!.. И, глядишь!..
Она замолкает, потому что видит, что ее разгуля-евски-панибратский тон не обманывает мэра.
— А какова должна быть идейная направленность экскурсии? — не без иронии спрашивает мэр.
— В смысле?
— Что вас интересует конкретно? Ну, например... «Ленинские места в Зареченске»... Таких, правда, не имеется. Или, допустим — «Зареченский период в творчестве Леонардо да Винчи»... В чем дело, Галина Васильевна? — в упор спрашивает мэр Коновалову. — Чего это вдруг за экскурсии такие? Чудес-то ведь не бывает!..
— Хитер, Семен Петрович!.. Молодец!.. — оценивающе смотрит на него Коновалова. — Ты, значит, не только водку пьешь?
— Нет, не только!.. — соглашается мэр. — Коньяк тоже пью!..
— А вот поездим, посмотрим — и поговорим! — хлопает его по плечу Коновалова. — Действуй!
Она со свитой идет к поезду.
Мэр, задумчиво посмотрев ей в след, направляется к окошку диспетчера.
— Соединика меня с милицией, — говорит он сидящей за пультом женщине.
Та начинает набирать номер.

Конец пятой серии

0

7

ШЕСТАЯ СЕРИЯ
Костя со Светой лежат под простыней на тахте в Костиной квартире.
— Ну-ну? А она чего? — с огромным интересом спрашивает Костя.
— Костенька, миленький, я уже тебе сто раз рассказывала! Двести! — смеется Света. — Сыграли мы...
— Ты с Каретниковым!.. Класс!.. Потрясуха! — восторгается Костя. — Ну и дальше?
— Дальше велела ждать, никуда не уезжать... А Володя сказал — она, режиссерша, к съемкам готовится нового фильма, там девушка нужна моего возраста и... ну, типаж такой... Он сказал — я гожусь, он будет Семенову уговаривать, чтобы меня взяли...
— Светка! — Костя в полном восторге обнимает девушку. — Жизнь начинается! Я буду культурист, ты — артистка, идем по улице — все оглядываются, шеи сворачивают! На моем доме доску повесят — «Здесь жил лучший «качок» всех времен и народов!». Ты чего? — Он замечает, что Света загрустила. — Думаешь, не получится? Не возьмут тебя?
— Это — ладно... Ну, не возьмут, что делать... Я подумала — уезжать надо будет, а как цаш детдом? И Капитошу жалко... Это ведь он все организовал, к ре-жиссерше подошел, и вообще... Я уеду — Вова останет: ся, а он и так больной, мозговое давление повышенное... Он мне — как брат!.. Я сколько себя помню — он рядом. А получится — я устроилась, а его бросила, оставила...
— Слушай, кстати... давно хотел спросить... А он по поводу меня не переживает? Что ты — со мной?
— Он, как у нас будет, переживает... Пилит меня все время, занудствует..., А так — нет. Говорю — мы как брат с сестрой!
— Да... вопрос... — задумывается Костя. — Встав с тахты, он натягивает плавки, идет на кухню, делает портвейный коктейль, пьет. — Слушай! — оживляется он. — Так надо Капитошу с собой взять! Устроится в Москве, я начну у Старкова стипендию получать — и вызовем его! Может, выучится на кого-нибудь, в Москве-то специальность можно подобрать! А мы уж его прокормим-то первое время! Слушай, Светка! — Он подходит к тахте, сдергивает со Светы простыню и, легко подхватив девушку на руки, ставит на пол рядом с собой. — Представляешь? Каннский фестиваль! Кругом — сплошные кинозвезды! Тут по телику показывали — не видела? Что ты!.. — Костя берет голую Светку под руку и торжественно ведет по воображаемой «дороге славы». — И мы с тобой — чемпион «Олимпии» Константин Кузнецов и кинозвезда Светлана Пономарева! Идем по красной дорожке, я — в смокинге, ты...
— А она — голая! — заявляет Алевтина Степан новна. которая вошла некоторое время назад и уже успела понаблюдать эту сцену. — Как всегда! Везет мне последнее время! Как ни войдешь к себе домой — голые девки по квартире разгуливают!. Не квартира, а баня!
Света во время монолога Костиной матери поспешно одевается. Одевшись, она хочет проскользнуть к выходу, но... Костя останавливает ее.
— Подожди! Ты, мамочка, послушай!.. Ты кино смотрела — «Иду к тебе«? Помнишь, рыдала тут в три ручья?
— Да знаю я! — Алевтина Степаиовна садится на ближайший стул. — Бабка Никитична в магазин прибежала. «Алевтина! — кричит. — Твоего Костьки подружку пробуют прямо на вокзале!» Я говорю: «Никитична, чего мелешь, постыдись, люди кругом!» А она кричит: «Да не в этом смысле! Для кино пробуют!» Я кассу закрыла, ключи Гальке кинула — и на вокзал!.. Благо рядом...
— Так ты видела? — удивляется Костя.
— Видела... не сначала... А вот как Володя-то Каретников на колено перед ней опустился... — Глаза Алевтины Степановны наполняются слезами. — Дубина ты, сыночек! — кричит она, доставая платок. — Неужели нельзя по-человечески? Привел бы девушку в дом, сказал бы — вот, мол, мама, так и так, все такое!.. А то она по квартире голая все время скачет, а потом вы удивляетесь!
Костя и Света переглядываются — в отношении Алевтины Степановны к происходящему начинается поворот.
— Понравилось тебе, значит, как Света играла? — осторожно спрашивает Костя.
— Я подумала... там еще... — улыбается мать, — актрисой хочет быть... старается, слова выучила... известные люди с ней серьезно разговаривают, уважительно... Так может, оно и ничего... Человек делом занят, не то чтобы замуж выскочить за кого угодно и жилплощадь отхапать, а мечту имеет... так слава Богу!..
— Сын у тебя, мамочка, не полный идиот! — заявляет Костя — Абы с кем встречаться не станет! Ладно, девушки! — говорит он, взглянув на часы. — Я — в зал! Мне сегодня к Старкову на разговор, так надо подкачаться на всякий случай!.. Идешь, Светка?
— Сам иди! — неожиданно возражает мать. — А мы тут... поговорим... Иди!
Костя берет спортивную сумку, из-за спины матери подмигивает Свете, показывает большой палец — «мол, порядок» — и уходит.
И Света, и мать некоторое время молчат.
— Любишь его? — спрашивает наконец Алевтина Степановна.
Света кивает.
— И он говорил — любит тебя... Много раз говорил... Ну, что же... — Она, подойдя, осторожно, стесняясь, гладит Свету по голове.
Витя у себя в кабинете собирает вещи. Дело это быстрое, все уже готово. Витя присаживается, как положено пред дорогой, потом, хлопнув себя по коленке — «все!» — встает, закидывает рюкзак за плечо, берет гитару, открывает дверь в коридор и тут же, закрыв дверь, молниеносно сбрасывает рюкзак с плеча, швыряет его под кровать, гитару ставит в угол, сам садится на стул и сидит, «глубоко задумавшись».
Раздается стук в дверь.
— Войдите!
Входит Ирина.
— Здравствуйте, Виктор Николаевич! — говорит она, улыбаясь.
— Здравствуйте, Ирина Семеновна!
— Я мириться пришла... Сердитесь? — спрашивает Ирина.
— Чего вдруг?
— Ну, я же на вас... каксейчас говорят, наехала... раскричалась, убежала... Не сердитесь?
— Нет, не сержусь.
— А почему это вы не сердитесь? Вам безразлично то, что я говорю и делаю?
— Наоборот, Ира. Вам я готов простить все!..
— Ну, тогда, — улыбается Ирина, — простите мне, что я к вам зайду и у вас побуду до репетиции. Не забыли, кстати? Смотрите, а то Татьяна Терентьевна, как наши дети говорят, на мыло изойдет! И на зубной порошок!.. Не сердитесь, а? — просит Ирина.
— Да не сержусь я!.. Слушайте, а чего это вы сияете? — спрашивает Витя.
— Женщине всегда приятно, когда ее любят! — заявляет Ирина. — Да не напрягайтесь — я не вас имею в виду! Кстати, а вы меня, случайно, еще не полюбили?
— А есть ли она вообще — любовь? — улыбается Витя.
— Слушайте, вы по какому виду спорта чемпион? По дзюдо? Или по уходу от ответов? Дюбовь, к вашему сведению, есть. Вот мне сегодня звонил мой бывший так называемый муж. Он меня по-прежнему любит. И зовет с собой в светлую даль.
— А это где?
— Это в трехкомнатной квартире в Москве. Он разбогател до неприличия и купил квартиру. И зовет меня в ней жить.
— Трехкомнатную в Москве — однако! — удивляется Витя. — Кто же он такой? Бандит?
— Он писатель. Да-да! Его фамилия — Филимонов, А друзья его смешно прозвали — Филимон Купер. Мы когда познакомились — он сочинил уже пять или шесть романов. И никто его, естественно, не печатал.
— Почему — естественно?
— У него такие романы... сложные, элитарные, для очень узкого круга интеллектуалов... Но он всегда говорил: «Плюну на высокую литературу, сочиню детективную муть и разбогатею». И представьте себе, он таки сочинил какой-то бред... первый роман у него был про вампиров-коммунистов!..
— Что?! — поражается Витя.
— А что? Согласитесь, придумано лихо!
— Да, пожалуй...
— Представляете? Полная ахинея, он сам это говорит... но нашлись какие-то дельцы, издали его — и пошло! И сейчас он уже четыре романа написал... в таком роде! Теперь — богатый человек!
— А вы его почему тогда бросили? Потому что бедный был?
— Конечно, — соглашается Ирина. — Можно жить с нелюбимым человеком, если он богат. Дети обеспечены... ну и вообще! А если он нелюбимый да плюс к тому и нищий — это уже, знаете, многовато!
— Но теперь-то он богат! Может быть, вернетесь?
— Я люблю только вас и буду только с вами. Вы это хотите услышать?
— А что вы хотите? — спрашивает Витя. — Ира. слушайте — я и вправду запутался. Вы почему ко мне приходите? Давайте уж наконец выясним! Скучно? Делать нечего?
— Делать мне нечего, — соглашается Ирина. — Это само собой... Вы мне нравитесь, Виктор Николаевич... Я совершенно не разбираюсь в мужчинах, и опыта у меня «никакого нет... почти... но есть... инстинкт, что ли? Чутье женское... Я чувствую, что мне с вами будет хорошо. С этим... писателем... мне было плохо, а с вами мне будет хорошо... Я вот сижу, болтаю какую-то чушь, а сама думаю: «Мы уже гуляли, уже разговаривали, видик смотрели — хватит! Ну пусть он уже наконец обнимет меня!..» Я на вас смотрю — ну меня голова кружится... и самое удивительное — мне не стыдно вам это говорить. Я вас знаю второй день — и мне не стыдно... Вы можете забыть про свою Машку хоть на какое-то время?
Витя встает, подходит к Ирине.
— А как же ваш писатель? — спрашивает он.
— Как говорил Максим Горький — «Писатель должен писать»... Вот пусть и пишет...
Они обнимаются.
В этот момент дверь распахивается, и в комнату влетает Капитоша.
— Дядя Витя! — кричит он.
Витя и Ирина отскакивают друг от друга.
— Дядя Витя, это вы? Я против света ничего не вижу, ну совершенно! — щурится мгновенно сориентировавшийся Капнтоша. — Пошли на репетицию! А то Татьяна уже на мыло изошла! И на зубной порошок!..
Капнтоша исчезает.
— Артисты все у нас! — смеется Ирина. — Не видит он против света!.. Как хорошо с вами обниматься... дядя Витя!.. А что мне писателю ответить? Он, кстати, на днях сюда приедет. Как бы за мной. Что мне делать?
— Подумайте! Это серьезно. У меня ведь не то что трехкомнатной в Москве!..
— Хорошо, — серьезно говорит Ирина. — Я подумаю...
Они снова обнимаются.
— Нет. слушайте, не надо! — говорит Ирина, освобождаясь. — Все равно не дадут... только одно расстройство... А нравлюсь я вам?
— Нравитесь.
— То-то же... Победу одержала Ирина Соколова! — Она поднимает вверх руку. — Пошли!
— Идите. Ира, я сейчас! — говорит Витя. — Две минуты!
Ирина выходит.
Витя закрывает за ней дверь, достает из-под кровати рюкзак, закидывает за плечо, берет гитару, выглядывает в коридор — там пусто. Для ухода сейчас самое удобное время... Но Витя — похоже, неожиданно для себя — снимает рюкзак, кидает его под кровать, ставит гитару в угол и налегке идет по коридору — на репетицию.
* *
А Мария Сергеевна и ассистентка Мила сидят в «режиссерском» купе и курят.
— Я так понимаю, — рассказывает Мила, — Купчиха этот городок и наметила. Сверху разглядела как следует... Машка, ты слышишь меня? Чего с тобой?
— День рождения у меня сегодня, — улыбается Мария Сергеевна.
Мила, хлопнув себя по лбу — «забыла, ворона!», — чмокает Марию Сергеевну в щеку, достает из-под диванчика начатую бутылку мартини, разливает по стаканам.
— Да ты что, Милка, рехнулась? — строго говорит Мария Сергеевна. — С утра пораньше!..
— «А хотя»? — подмигивает Мила.
— Что — «а хотя»?
— Ну, ты всегда начинаешь — пить нельзя: то слишком рано, то слишком поздно, потом говоришь— «а хотя* — и поехали!.. Ну! Говори!
— «А хотя!..* — Мария Сергеевна, улыбаясь, притягивает Милу к себе, они обнимаются. — Ну, давай!
— За тебя, Машка!
Женщины дружно выпивают.
— Это кой тебе годик-то? — вспоминает Мила, разворачивая очередную шрколадку.
— Сорок шесть...
— Да... — задумывается Мила. — Я, знаешь, иногда удивляюсь... Смотрю на себя в зеркало и думаю — была девочка с большим бантом, училась играть на виолончели!.. А главное — все в жизни было впервые! Я, помню, думала — а вот я первый раз иду в театр вечером... А вот я первый раз ем ананасовое мороженое... А много всякого еще будет в первый раз! А теперь все только в сотый раз, а чтобы в первый — и не осталось ничего... Это и есть старость, наверное?
— Не скажи, — усмехается Мария Сергеев* на. — Как раз старость — это снова все впервые... Впервые ноги подгибаются, голова трясется, руки не слушаются... Наверное, поэтому старики и дети похожи — все в первый раз... Кстати, и умирать впервые будем!..
— Умная ты, Машка! — Мила снова разливает мартини. — Ну что? «А хотя*?
— Не перестараться бы и вправду! «А хотя!..»
Они смеются, чокаются, выпивают.
Раздается стук в дверь.
— Да! — говорит Мария Сергеевна.
Входит охранник Коноваловой, Юра.
— Мария Сергеевна! — начинает он.
— Что, Юра, что? — Мария Сергеевна, вскочив, бросается к нему. — Что? Звонили? Пришла? Что?
— Да нет, Мария Сергеевна, никто не звонил! — говорит слегка ошарашенный Юра. — Галина Васильевна просила передать — мы скоро поедем город смотреть. Хорошо бы, чтобы и вы с нами. Съемки-то, похоже, здесь будут — глянете, как тут чего... Сможете поехать?
— Смогу, — говорит Мария Сергеевна, сев на место.
Юра, переглянувшись с Милой, выходит.

* * *
— Телеграмму ждешь! — догадывается Мила. — От Витьки!
Мария Сергеевна .кивает.
— Я тебе не говорила, — шепчет она Миле. — Я ведь видела его...
— Где? — тоже шепотом спрашивает Мила.
— Вон там... у вокзала...
— И чего он делал?
— Стоял...
— Да... слушай, а чего это мы шепотом разговариваем? — спохватывается Мила. — Сбрендила ты, Машка, и я с тобой за компанию! Чего ему стоять у вокзала вдруг, ни с того ни с сего? Померещилось тебе!..
— Может, и померещилось... А вдруг нет? Сейчас по городу поедем — смотри по сторонам, ладно? Вдруг заметишь...
— Ох, Машка! — вздыхает Мила. — Ну хорошо, предположим... Ну, предположим— замечу. Вот он! И дальше что? Ну что дальше? Пятнадцать лет прошло!.. Да вам и говорить-то не о чем! Ну подумай!..
— А я и не буду с ним говорить, — замечает Мария Сергеевна как'бы между прочим. — Я ему по роже дам — и все! Без разговоров!
— Это за что? — удивляется Мила.
— За то, что жизнь испортил и себе, и мне1 Своей гордостью идиотской! Вот за что!
— Ой Господи! — вздыхает Мила. — Угомонись ты уже! И Бога не гневи! Всем бы, знаешь, так испортили!
— Слушай, — говорит Мария Сергеевна, смотря в окно. — А может, в милицию?..
— Чего — в милицию?
— Вон, видишь, лейтенант,,, дежурный,.. Может» спросить у него?
— Про Витьку?
Мария Сергеевна кивает,
— А чего ты спросишь?
— Подожди.,. Товарищ лейтенант! — зовет Мария Сергеевна, высунувшись в окно. — Или как теперь — господин... Если не трудно — зайдите ко мне. Четвертое купе!
Лейтенант, кивнув, направляется ко входу в вагон.
Мария Сергеевна тем временем, подняв полку, достает оттуда чемодан, из чемодана — полиэтиленовый пакет с письмами и фотографиями. Отбирает несколько фотографий.
Входит лейтенант.
— Здравия желаю! — говорит он. — Слушаю вас!
— Да вы садитесь! — Мария Сергеевна обворожительно улыбается. — Выпить не предлагаю... или предлагаю?
— Не предлагаете, — смеется лейтенант. — И не потому, что на службе, — вообще не пью!
— А курите?
— Нет.
— Вы что — святой?
— Просто надеюсь не всю свою жизнь провести — и прослужить — в городе Зареченске.
— Простите, — интересуется Мария Сергеевна, — а какая связь между вашими планами и курением?
— А чтобы куда-то продвинуться, надо форму держать.:. Увидел я преступника, догнал, поймал — вот и заметили, вот и карьера... А если догнать дыхалки не хватит, значит, шанс упущен. Может быть, единственный шанс, может быть — и навсегда... Извините — болтаю. Какие проблемы?
— Вот, посмотрите. — Мария Сергеевна раскладывает на столе фотографии. — Это — один мой знакомый. Давний знакомый. К сожалению, и фотографии пятнадцатилетней давности...
— Так. — Лейтенант смотрит на фотографии. — И что требуется?
— Мне показалось, что я вчера видела его здесь, на вокзале... Посмотрите — может быть, вы его знаете? А вдруг он теперь местный?
Лейтенант отрицательно качает головой — он не знает этого человека.
— А кто он такой? В смысле — раньше кем был?
— Он — олимпийский чемпион!.. Да-да. По дзюдо... а сейчас, сколько я ни узнавала, — нигде он не числится, не прописан... Бродяга, наверное... бомж!..
— Что? — лейтенант вскакивает с места, но, тут же опомнившись, садится. — Извините... очень интересно!.. По дзюдо!.. А как его зовут?
— Виктор Селезнев. Виктор Николаевич...
— Виктор... И лет ему?..
— Сорок семь.
— Невысокого роста, худощавый, — говорит лейтенант. — Да?
— А вы откуда знаете?
— Нет, я, естественно, не знаю... просто по фотографиям судя... Он вас, Мария Сергеевна, чуть повыше, а вы, извините, роста невысокого... А не помните — он рукопашным боем не занимался? Или карате?
— Всем он занимался. А что?
— Да так... А дрался часто?
— Он вообще не дрался, — вмешивается Мила. — Просто стоял, а вокруг все падали... Помнишь, Машка? У Дома кино?..
— Помню, — нехотя говорит Мария Сергеевна. Она, похоже, начинает жалеть, что затеяла всезто. — Вы, товарищ лейтенант, поймите — я просто так поинтересовалась, на всякий случай, мало ли...
— А разрешите мне одну фотографию с собой взять? Вот эту! — лейтенант выбирает наиболее крупный, контрастный снимок. — Естественно, верну! Поспрашиваю у народа — мало ли!
— Ну, возьмите... Не потеряйте только, ради Бога!..
— Что вы!.. Хорошо, Мария Сергеевна. — Лейтенант встает. — Задание ваше понял, обещать, конечно, ничего не могу, но — постараюсь! Разрешите идти выполнять? — полушутливо спрашивает он.
Мария Сергеевна кивает. Лейтенант, козырнув, выходит.
Мария Сергеевна смотрит в сторону на Милу. В ее взгляде — растерянность.
— Да не переживай! — Мила разливает мартини. — Пускай поспрашивает... Хуже-то не будет!
— А вдруг он Витьку найдет? Слушай, Мила, — а вдруг найдет? Что я Витьке скажу? Что мне надо от него? — Мария Сергеевна резко встает. — Пускай не ищет' Где он? Не надо его искать!..
— Да успокойся ты! Психопатка! — орет выведенная из себя Мила. — Как будет — так будет! Поняла?
Мария Сергеевна, сев на место, жалобно глядит на Милу и покорно кивает — «поняла».
Они обе берут свои стаканы и, не чокаясь, выпивают.
...А лейтенант, спрыгнув с подножки вагона, быстро идет к привокзальному базарчику.
Почти сразу он замечает около одного из ларьков бомжей-грузчиков Колю и Вову, которые таскают какие-то ящики.
Подойдя, лейтенант показывает бомжам фотографию. Коля и Вова, вглядевшись, дружно разводят руками и пожимают плечами — вроде бы он, во всяком случае, чем-то похож, но, с другой стороны — фотография старая, поди разбери!.. Дальше они также дружно мотают головами — «нет». (Видимо, лейтенант спросил их, не знают ли они, где этот человек сейчас.)
Лейтенант отходит от них и медленно, поглядывая по сторонам, идет вдоль торговых рядов...
А Коновалова, Илья и Семен завтракают в «штабном» вагоне.
— Что ты, Илья, говоришь! — возмущается Коновалова. — Сыр — можно, хлеб-— можно, а сыр с хлебом — нельзя! Глупости же!...
— Неправильное питание — главная причина избыточного веса! — заявляет Илья. — Для переваривания белковой и углеводной пищи необходимы разные составы желудочного сока. А если организм выделяет их одновременно!..
~ Господи ты Боже! Поесть спокойно не дашь! Хочешь питаться раздельно — ради Бога, только ко мне не приставай! Избыточный вес у меня — и хрен с ним!.. Я своего Сашку еще пока устраиваю!.. Ешь и не занудствуй!
Возникает молчание.
— Ну? — говорит наконец Коновалова. — О чем молчим?
Семен с Ильей переглядываются.
— Сема! — Галина Васильевна пододвигает к нему масленку. — Не слушай ты этого сумасшедшего — ешь, как все люди! О чем молчим-то?
— У меня ощущение, — говорит Илья, — что мы не ошиблись... Зареченск — это то, что нам нужно... А молчим —- понятно!... Волнуемся, чего там! От нас мало что и зависит. Решать-то будут они! — Он показывает куда-то за окно.
— Я, конечно, огрубляю идею, — говорит Семен. — Но имейте в виду: мы же не просто раздаем деньги. От этого, разумеется, никто не откажется! Мы даем людям возможность зарабатывать — а это принципиально иная ситуация! Зарабатывать деньги — тяжело! Учиться придется, что-то новое осваивать, а вдруг не получится? Риск! Захотят рисковать-то?
— Ну, что уж в конце-то концов! Хотя.. — Коновалова задумывается. — Взять Сашку моего... ведь не глупый мужик. Вполне мог бы не хуже меня дела заворачивать... не хочет. Научился тридцать лет назад унитазы чинить — и довольно с него... На японский телик заработать не может — и не надо, будет лучше рухлядь смотреть, лишь бы не шевелиться...
— Вот-вот! — Илья откидывается на спинку кресла. — Я думаю, что деньги мы получим, и из конгресса, и из бюджета... и как их использовать — сообразим... И можем сделать действительно большое, хорошее дело и действительно — на благо России. Остается только, чтобы сама Россия — в лице города Зареченска — этого захотела...
— Так. — Коновалова хлопает ладонью по столу. — Так! Предлагаю, господа аналитики, вернуться на землю! То есть вспомнить одну простую вещь: люди — разные! Мой Сашка не хочет вперед и выше — а я хочу! Значит, в нашей семье пятьдесят процентов — за прогресс. И, я подозреваю, везде так — не в процентах, а по сути. Кто-то против, кто-то — за! Кто-то сидит по уши, и его это устраивает, а кто-то не прочь и вылезти на свежий воздух!.. Вот на таких и будем опираться! Это — с точки зрения теории! А на практике — посмотрим!
Факс начинает жужжать, из него медленно выползает бумажная лента.
Илья, подойдя, смотрит на текст.
— Данные на Зареченск, — говорит он. — Очень интересно!
Он проглядывает информацию. Семен и Коновалова ждут, пока лента выползет до конца.
В кабинете мэра Сидорова идет совещание. Присутствуют — сам мэр, директор детдома Зайцев, начальник милиции полковник Скворцов, начальник вокзала, директор фабрики Ничипоренко — человек лет пятидесяти на вид, хитрым и жуликоватым, и армейский подполковник.
— Слушан, генералиссимус, — говорит мэр подполковнику, — мину-то когда найдете?
Подполковник разводит руками — «неизвестно*.
— Хотя это роли не играет... Даже если мы поезд и отправим — мадам Коновалова все равно останется, если захочет...
— И все-таки, Семен, —спрашивает Зайцев, —-объясни толком: что ей надо?
— Я тебе толком объясняю — не сказала! — сердится мэр. — «Хочу прокатиться*, и все! Но если прикинуть — что в нашем городе может интересовать такую мадам? Куда-то вложить деньги и получить с этого навар. Так?
— Так, — соглашаются участники совещания.
—, А куда в Зареченске можно вложить деньги? У
нас есть только один мощный промышленный объект — фабрика по изготовлению резинок для нижнего белья! Видимо — туда, поскольку больше некуда! Но и попутно — благоустройство города, чтобы могла прибывать рабочая сила! Видимо, как-то так!
— А вы что скажете, господин директор фабрики?—~ официальным тоном спрашивает мэр. — Ваши предложения?
Ничипоренко молча разводит руками.
— Гляжу я на тебя, — задумчиво говорит мэр, — и вспоминаю известное стихотворение — «Я проснулся в шесть часов — нет резинки от трусов!». А почему, спрашивается, нет резинки? Потомучто на твоей фабрике ее не сделали! А предложений у тебя нет!
— Какие предложения! — возмущается Ничипоренко. — Деньги нужны! Инвестиции! Тогда и фабрика заработает! Ну пускай эта Коновалова денег даст! Что я — против?
— Ты — нет! — соглашается мэр, —- Михаил Борисович против!,
— Против, да! — резко заявляет Зайцев. — Я — против! Потому что чудес не бывает! Эта Коновалова специально — ты сам, Семен, говорил! — специально вернулась и экскурсию, видите ли, потребовала!
— Попросила! -—уточняет мэр,
— Один черт... И намекнула,-что готова городу помочь!.. С чего? За какие наши заслуги? Деньги у нее лишние, что ли? Нет! Денег лишних не бывает! Значит — что-то задумала! Естественно' — для своей выгоды!
— Естественно, — соглашается мэр, — И что?
— А то, что за эти деньги расплачиваться придется! Одно дело — Ларискин дал на крышу... Для-него это мелочь, дал и уехал!,. А она — город едет осмат-ривать! Посмотрит, как мы живем. А уж как мы живем — известно! И купит всех нас с потрохами!
— И слава Босу! — заявляет Ничипоренко! — Сами-то мы как? Никак!
— Слушай, Миша!—говорит мэр. — А вот,— «купит с потрохами» —это реально что означает?
— А-то и означает, —говорит Зайцев; —возьмет и купит!
— Ну вот, возьмет и купит она, предположим, фабрику имени товарища Ничипоренко... шито? Наверное; заменит оборудование «дание обновит да. и запустит,.. Плохо это?
— И половину народа на улицу выгонит! — вскрикивает Ничипоренко.
— Нуда... А так обе половины ни хрена не делают...
— Ты что считаешь — пусть лучше все будут нищие? — раздражается Скворцов.
— А вот ты знаешь — я, может быть, отсталый человек, пережиток, все такое... Когда все нищие — это плохо. Но когда одни бедные, а другие — богатые — это еще хуже!
— Ну, Михаил! — Полковник даже морщится от того, что услышал. — Что ты, в самом деле!
— Тихо, братцы! — вмешивается мэр. — Потом теорией займемся! Что делать будем?
Все молчат.
— А какие есть варианты? — спрашивает Скворцов.
— Варианты, — задумывается мэр. — Во-первых, у подполковника можно одолжить мину и госпожу Коновалову взорвать вместе с автобусом... Это — раз... Давайте откровенно. Слава Богу — все свои. Мы — в идеале — чего хотим? Мы хотим, чтобы эта мадам проехалась по городу, прослезилась, отвалила в городской бюджет энную суму, села в вертолет — и ку-ку! А мы бы ее деньги использовали на благо родного города... причем уже по своему разумению. И — главное — чтобы не было недовольных, обиженных... униженных и оскорбленных. Так? В идеале?
— Да! — вздыхает Скворцов. — Хорошо бы так!.. Но!..
— Значит, — говорит мэр, — предлагаю дерзкий и коварный план, гениальный в своей простоте! Везем ее по городу. Плачем и жалуемся на бедность. Стоим на задних лапках. Соглашаемся на все ее предложения. Подписываем все бумаги! А потом — дожидаемся денег и начинаем тратить их сами. Вот такпросто, грубо и цинично.
— Верно! — кричит Зайцев. — Молодец, Семен!
С волками жить!.. Правильно!
— Стоп, стоп! — говорит Скворцов. — Подожди, Петрович! Все хорошо, конечно, только как это так? Сам говоришь — документы надо будет подписывать!
А как подпишешь — исполнять придется!
— Никогда! :— радостно заявляет мэр. — Слава богу — не в Америке живем!
— Посадят!
— Никогда! То есть если я чего-то сопру, себе в карман — конечно! А так!.. Ну, предположим, начали мы согласно договору строить на нашей центральной улице Пушкина публичный дом! А получилась у нас детская поликлиника. И что? Вернуть деньги, да? Пожалуйста. Как только появятся — непременно. В ту же секунду. А пока — нету денег! И весь разговор!
— Верно, верно! — радостно говорит Зай^. цев. — С целым городом воевать — кто же это сможет? Никто!
Значит — для блага родного города ведем себя как жулики и подлецы! Договорились? Все! Теперь давайте продумаем маршрут этой экскурсии, чтобы она провалилась... Ничего, братцы! Прорвемся! Степь да степь кругом! — неожиданно запевает мэр.
Зайцев подхватывает. Остальные, улыбаясь, переглядываются, закуривают...

* * *
В детском доме, в бывшей трапезной, идет репетиция спектакля «На дне». Витя в гриме Луки говорит с кашляющей Анной — Ириной.
— Стоп! — кричит Татьяна Терентьевна. — Где Света? Пономарева! Где она?
Участники спектакля переглядываются, пожимают плечами — никто этого не знает.
— Черт знает что! — возмущается режиссера ша. — Вот она — благодарность!
В этот момент на сцене появляется запыхавшаяся, но радостная Света.
— Ты же мной живешь, как червь яблоком! —» выкрикивает она текст.
— Самое страшное для артиста, — гневно заявляет Татьяна Терентьевна, — это «звездная болезнь»! Я тридцать лет в искусстве и никогда, ни разу, не позволила себе стать выше коллектива! Хотя уж я-то могла бы себе это позволить!.. Сначала всю картину!
Ирина уходит за кулисы, Витя — Лука располагается в углу на топчане.
Капитоша сходит со сцены в зал. У него, видимо, опять кружится голова, поэтому он подходят к от* крытому окну и старательно дышит. Делает он этог отвернувшись, чтобы окружающие не заметили его состояния.
В зал входит лейтенант. Он идет осторожно, на цыпочках, стараясь не мешать. Увидев на сцене Витю1 в гриме Луки и решив, видимо, что это Ирина Семеновна, лейтенант приветливо машет рукой. Витя отвечает.
Дождавшись, пока лейтенант отвернулся, Витя смотрит в кулису, но Ирины там нет — подать ей знак, чтобы не выходила, не удается.
Лейтенант, осмотревшись, замечает стоящего у окна Капитошу, подходит к нему, достает из кармана фотографию, показывает.
— Помнишь — который тебя на рынке спасал? Посмотри — не он? Фотография старая — учти. Ну?
Капитоша внимательно — пожалуй, даже чересчур — рассматривает снимок, поворачивает его в разные стороны, подносит вплотную к глазам, потом изучает с расстояния вытянутой руки...
— Нет, — говорит он наконец. — Не он.
— Точно? — сомневается лейтенант. — Уверен?
— Без вопросов, — заявляет Капитоша. — У того— нос с горбинкой, на лбу — родинка... вот здесь... и глаза такие — узкие... А у этого... нет. Не он. Точно вам говорю.
— Интересно. —Лейтенант прячет фотографию. Разговаривая с Капитошей, лейтенант машинально поглядывает в стекло открытого окна, где отражалось происходящее на сцене, и прежде всего — Витя в образе Луки... — Очень интересно... Ну, тогда!..
Вдруг он, замолчав на полуслове, замирает.
Теперь рядом с Лукой появилась Ирина. Значит, Луку играет кто-то другой, а обитатели детдома этого другого явно скрывают!..
Ирина тоже видит лейтенанта и тут же, негромко охнув, исчезает со сцены.
— Ирина Семеновна, в чем дело? — гронга) и гневно вопрошает Татьяна Терентьевна. — Что случилось?
Тут Капитоша оглушительно, прямо-таки с нечеловеческой мощью, чихает. Татьяна Терентьевна, вздрогнув, оглядывается, видит милиционера и все понимает.
— Закрой окно, Капитонов! Сквозняк! И — марш на сцену! Пожалуйста, Ирина Семеновна, — говорит она Вите. — Ваша реплика и уход!
Витя что-то произносит и смывается за кулисы.
Там стоит Ирина и в щелку наблюдает за лейтенантом — увидел он всю эту катавасию или нет?
...Был момент, когда лейтенант едва не прокололся, но никто этого не заметил — ведь он стоял спиной к сцене и на выход Ирины никак — вроде бы — не отреагировал. Более того — чтобы не выдать своей осведомленности, лейтенант начинает внимательнейшим образом смотреть из окна во двор.
Капитоша тоже смотрит во двор и ничего примечательного. естественно, не видит.
— Чего там такое? — спрашивает он.
— Не пойму — куда я машину поставил, — бормочет лейтенант. — Ах да! — Он хлопает себя по лбу. — Я же пешком пришел! Тьфу ты!.. Ну ладно, не буду мешать... Значит — не он? Ну и слава Богу! Нету — и нету, и можно дело закрывать, и всем спокойнее...
— Не заметил, — шепчет Ирина Вите, стоя рядом с ним за кулисами.
—- Вроде нет... — соглашается Витя.
Лейтенант идет к выходу. Навстречу ему спешит директор детдома Зайцев, вбежавший в зал.
— Братцы, внимание! — кричит он. — Стоп! Репетиция отменяется! Слушайте меня! Таня, — велит он Татьяне Терентьевне, открывшей было рот для начала гневной филиппики, — закрой рот!
Участники репетиции собираются на сцене — все, кроме Вити. Лейтенант тоже останавливается — послушать.
— Значит, так! — сообщает Михаил Борисович. — Сегодня, думаю, через час-полтора, к нам приедет миллионерша Коновалова. На экскурсию. Наша задача — говорю откровенно — выманить у нее хоть какие-то деньги для нашего детдома! Задача противная... Унижаться придется, но — выхода у нас нет... Одеяла надо покупать, туалеты ремонтировать, ну и такдалее, я уже не говорю, что малышам нашим фруктов бы купить!.. Короче — встречаем ее как родную, улыбаемся, пресмыкаемся, кланяемся в пояс! При этом — ничего не просить! Поняли?
— Как это? — недоумевает Капитоша. — Вы же сами только что!..
— Начнем просить — ничего не даст, — поясняет директор. — Психология! А вот если наоборот — «мы, мол, бедные, но гордые!» — тогда умилится и подкинет чего-нибудь на эту самую бедность!..
— А давайте, — предлагает Капитоша, — я голодный обморок изображу! В нужный момент — хлоп, и без сознания! А вы объясните — мол, недоедают дети, витаминов не хватает! Можно, а?
— Изобрази! — подумав, разрешает директор. — Ох ты Господи — дожили! Кошмар! Давайте, братцы, разойдитесь, объявите всем про это дело!
Участники репетиции расходятся. Директор, оглянувшись, замечает лейтенанта.
— Здорово! — Он протягивает руку. — Что — мои опять чего натворили?
— Нет-нет, — успокаивает его лейтенант. — Я как раз по поводу этой... Коноваловой зашел... Не возражаете, если я наряд к вам подошлю? Пускай подежурят!
— Зачем? — удивляется директор. — Думаешь — ограбим мы ее? Или в заложники возьмем и выкуп начнем требовать?
— Да нет, — смеется лейтенант. — Для. солидности! Встречаем, мол, по первому разряду, охраняем, бережем!
— Ну, давай, — соглашается директор.
— Ох черт! — вспоминает он. — Сегодня как раз. бананы на третье — надо сказать, чтобы при ней не раздавали! Увидит — ни копейки не даст!
Директор убегает.
Лейтенант торопливо поднимается на сцену, идет за кулисы, выходит в коридор.
Там у расписания уроков стоит Ирина.
— Здрасьте! — приветствует ее лейтенант. — Какой у вас, Ирина Семеновна, грим замечательный! Ну просто не узнать! Лука и Лука! Здорово! А скажите — позвонить откуда можно?
— А вот, из учительской — показывает Ирина.
Лейтенант заходит в пустую учительскую, снимает трубку, набирает номер телефона.
— Гусев? — оглянувшись, тихо говорит он» — Это я. Быстро группу захвата в детдом. Здесь он вроде... Знаю, да. Вот — по легенде—ее и будем здесь охранять... Давай!
Он кладет трубку, выходит в коридор и начинает неспешно прогуливаться взад-вперед, поглядывая в окна на двор.
...Коновалова, Илья и Семен по-прежнему сидят в «штабном» вагоне. Коновалова просматривает ленту факса.
— Хороший город, — бормочет она, — хороший... что и говорить... как по заказу!..
Входит охранник Юра.
— Галина Васильевна! Все готово. Транспорт подан!
— А ты Марии Сергеевне сказал, чтобы с нами поехала?
— Сказал.
— Ну, давай — командуй к отъезду! И всем объяви!
Юра, кивнув, выходит.
— Ну, братцы мои! — говорит Коновалова вставая. — Вперед! Только вот что... Имейте в виду... сейчас местные товарищи во главе с мэром будут перед нами стелиться, как я не знаю кто!.. Но мы должны понимать: они нас — ненавидят! Мы для них — враги! Я — потому, что богачка! Вы — потому, что мои сотрудники, у них у всех, этих хозяев радушных, одна задача — выкачать из меня побольше денег и ничего взамен не сделать! Я подозреваю сильно, что мэр этот на все начнет соглашаться, лишь бы деньги приходить начали! И он прав! Придут деньги в город — обратно их не вынешь! Не в Америке живем!
— Что вы предлагаете? — спрашивает Илья.
— Пока — ничего! Посмотрим, поговорим — там видно будет!.. Главное — не расслабляться! И никому из них не верить!.. А ведь мы с вами, граждане, великое дело начинаем!.. Отдаете себе отчет?
Илья и Семен кивают.
— Ну, Господи благослови! — Коновалова размашисто крестится. — Вперед!
Она выходит из вагона. Илья с Семеном спешат за ней.
— Господа пассажиры! — слышится объявление по внутренней трансляции. — Кто хочет совершить автобусную экскурсию по городу Зареченску и его окрестностям — пожалуйста, в автобусы! Отправляемся через десять минут!
...Мэр, надо отдать ему должное, развернулся на славу. К вокзалу подано три автобуса и милицейская Волга* с мигалкой. Однако гвоздем программы являются лошади, запряженные в сверкающую черным лаком коляску.
— Господи помилуй! — ахает подошедшая Коновалова, увидев коляску. — Это откуда?
Мэр улыбается — *знай наших!».
— Возрождаем старинные обряды! — объясняет он. — Специально организовали для свадебных торжеств! Молодые могут после регистрации брака в коляске проехаться! Для полноты ощущений! А сейчас — прошу, дорогие гости!
Он торжественно, величаво, как в плохих фильмах про древнюю Русь, кланяется Коноваловой в пояс и широким жестом приглашает ее в коляску.
Когда мэр распрямляется, они с Коноваловой встречаются глазами, и оба они понимают, что они оба все понимают...
— Ну, спасибо! Уважил! — говорит Коновалова. — Поехали! Машка! — кричит она подошедшей Марии Сергеевне. — Видишь, что творится? Садись!
Коновалова, Мария Сергеевна, Мила, Володя Каретников и Илья с Семеном усаживаются в коляску. Мэр, сделав знак кучеру слезть, садится на его место, берет вожжи...
— Подожди, Семен! — просит Коновалова мэра. — Уж если так!..
Оглянувшись, она видит цыган из ансамбля, которые, покуривая, смотрят на происходящее из окон купе.
— Братцы! — кричит Галина Васильевна. — Поехали с нами! Поехали!..
В это время многие из пассажиров садятся в автобусы, видимо, решив от нечего делать прокатиться по городу.
Цыгане с гитарами, скрипкой и бубном напихиваются в коляску — кто встает на подножку, кто садится на пол, кто устраивается на опущенном верхе...
— Садись, братцы! — командует Коновалова. — Сейчас грянем!..
— Не слишком, Галя? — наклоняясь к Коноваловой, вполголоса говорит Мария Сергеевна. — Что люди подумают...
— Заработай деньги — так же поедешь! Вот что они подумают! И давно пора уже всем это подумать! — неожиданно жестко и серьезно отвечает Коновалова. — Ну, готовы? — спрашивает она цыган.
— Готовы!
— Кто-то едет — кто-то смотрит! — говорит Коновалова Марии Сергеевне. — Так, Машенька, жизнь устроена... Трогай! — командует она. — Песню!
Цыгане в быстром темпе запевают «Очи черные». Мэр дергает вожжи. Кавалькада, состоящая из коляски, автобусов и милицейской «Волги», трогается с места.
Мэр молодецки свистит в два пальца и, привстав на козлах, раскручивает вожжи над головой. Коляска все быстрее несется по пыльной улице.

Конец шестой серии

0

8

СЕДЬМАЯ СЕРИЯ
Вокруг детского дома стоит милицейское оцепление. Примерно в сотне метров друг от друга по всему периметру расставлены омоновцы.
Лейтенант с группой захвата — пятью здоровыми, рослыми мужиками в пятнистой форме — обходит детдом.
Они идут по коридору учебного корпуса, заглядывают в классы, потом, дойдя до жилого отсека, — в спальни. Вместе с ними ходит директор Зайцев.
— И что вы так волнуетесь? — .ворчит он. — Поражаюсь... хотя — явление закономерное... Жили мы, жили, никто ничего не проверял, не контролировав... а вот стоит миллионерше появиться... и даже она не появилась еще, только собирается., а тут уже ОМОН, проверки, чуть не обыски!..
— Правильно! — замечает лейтенант, заглядывая в очередное помещение. — Кому мы с вами нужны, уважаемый Михаил Борисович? Никому. Полезут к нам бандиты? Никогда». А такую мадам могут и выслеживать, и теракт подготовить, и захват осуществить... с целью получения выкупа... Поезд-то, думаете, случайно остановился? Развлекается кто-то? Может, так... а может, и не так...
Группа движется по коридору.
В это время Ирина, оглядываясь, входит в Витину комнату,
— Весь детдом обшаривают! — громким шепотом сообщает она. — Скоро Коновалова приедет, так они бдительность решили проявить, идиоты!..
— Надо бы смыться! — замечает Витя. — А то как бы чего не вышло!..
— Они уже в коридоре!. — волнуется Ирина. — Вы не пройдете!
Витя осторожно выглядывает в окно — прямо внизу расхаживает взад-вперед омоновец с автоматом.
— Я пойду попробую их отвлечь, — шепчет Ирина. — А вы спрячьтесь куда-нибудь... Вдруг не заметят...
Она выходит в коридор и буквально сталкивается с милиционерами.
— Ирка, привет! — говорит лейтенант. — Вот работа, а? Слушай, а это что за комнатуха, откуда ты вышла?
— Подсобная, — отвечает Ирина. — Тут раньше дворник жил, а теперь всякая ерунда хранится... а я думаю — не сюда ли наши деточки ватман засунули, а то надо бы стенгазету выпустить, наконец собрались — так бумаги нет...
В комнате никого нет. Лейтенант заглядывает под кровать, сдергивает одеяло, открывает окно...
— Никто не мелькал, Cepera? — спрашивает он.
— Да нет! — слышится голос дежурящего внизу омоновца. — Я ни шагу не отходил...
Лейтенант, еще раз осмотрев комнату, выходит. Омоновцы — за ним.
— Ну где же этот ватман проклятый? — восклицает Ирина, чтобы иметь возможность остаться в комнате.
Когда шаги удаляющихся по коридору милиционеров стихают, Ирина сама начинает искать Витю — она-то знает, что он здесь. Однако поиски не дают результата, Ирина в полном недоумении застывает посреди комнаты.
— Эй! — слышится сверху. — Ку-ку!..
Ирина поднимает глаза — и от удивления чуть не падает.
Витя сидит под самым потолком, в углу комнаты, непостижимым образом уперевшись руками и ногами в сходящиеся стены. Подмигнув потрясенной Ирине, он спрыгивает вниз.
— Вы что — летать тоже умеете? — спрашивает Ирина, которая, похоже, ничуть не удивится, если Витя ответит утвердительно.
— К сожалению!.. — разводит руками Витя. — А это вовсе не чудо, а знаменитая техника японских «ниндзя*... Слышали?
— Это такие... таинственные воины, которые все могут?
— Именно... Я с одним «ниндзя» познакомился в свое время, он меня и научил таким штукам... Акира его звали — как Куросаву...
— Вы, значит, в Японии тоже были?
— Быть-то был... а с Акирой мы в городе Тамбове встретились, в спецприемнике для бомжей... Он бывший военнопленный, из лагеря выпустили, жить негде, в Японию не уехать — пошел бродить... Ему тогда к восьмидесяти подходило, а руки — как железные... живот — не пробить!.. Мы с ним в этом спецлриемнике под потолок залезли на спор — кто дольше!.. Залезли — и сидим. Тревога началась, сирена воет, менты взад-вперед мечутся; мужики — ну, остальные — кричат, мол, ничего не видели, не знаем! — а мы сидим... Я два часа просидел и свалился, не выдержал... Навыка-то нет... а он — хоть сутками!..
— Вас, наверное, били потом? — спрашивает Ирина.
— Нет. Мы ушли, и все... Надоело там...
— Вас просто так выпустили?
— Да мы не спрашивали... — смеется Витя.
Слышится далекий звонок.
— Ой! — Ирина смотрит на часы. — У меня урок! У меня два урока — и я к вам приду, хорошо?
Они обнимаются.
— Бегу! — Ирина исчезает.
Оставшись один, Витя усмехается с подтекстом — «ето я, старый дурак, делаю?*, — присаживается к столу, достает из кармана фотографию, где он снят вместе с Марией Сергеевной, усмехнувшись еще раз, показывает фотографии язык — и вдруг, что-то вспомнив, поспешно смотрит на часы. Витины часы, помимо времени суток, показывают еще и число. Похоже, сообразив, что сегодня— Машкин день рождения, Витя выглядывает в коридор, потом — в окно. "Он видит, как во двор въезжает милицейская «Волга*, из нее выходит полковник Скворцов, к нему подбегает лейтенант и начинает что-то объяснять. Понимая, что убежать не удастся, Витя садится на кровать и с досадой стучит себя по коленке.
А во дворе детдома полковник продолжает разговаривать с лейтенантом.
— Да все обшарили! — сокрушается; лейтенант. — Как в воздухе растворился!..
— Виктор Селезнев —задумчиво говорит полковник. — Помню, как же!.. И в газетах, и по телику!.. А потом вроде как исчез... Я думал — перестал выступать по возрасту, и травма... А он — вон что!.. Только ты учти, друг Самошин... Предположим, ты его поймал. Сомнительно — но предположим. И что?
— В смысле?
— Что ты ему предъявишь? Сейчас статью за бродяжничество и ту отменили!
— Так вы же сами мне целое досье показывали! — удивляется лейтенант.
— Э, милый!.. Когда это было, где свидетели!.. Взять драку в Севастополе — моряки давно демобилизовались, Севастополь теперь заграница... Ты, я так понимаю, выслужиться хочешь? Поймать серьезного преступника и на этом карьеру сделать? Так?
— Да, так! — с вызовом заявляет лейтенант.
- — И это хорошо... Но представь: сообщил ты начальству, что данный таинственный тип — бывший олимпийский чемпион такой-то... а кинорежиссер Семенова подтвердит, что видела его в Зареченске именно вчера? Эти бомжи базарные его опознали — а кто им поверит? Кто поверит, что они не за бутылку мелют, что им велено?.. Привезешь ты арбузников, они скажут — да, этот нас повырубал... А кто это? Та же Семенова подтвердит, что он и есть Селезнев, ее бывший муж и спортсмен великий? Но предположим, даже так... Каша!
— В смысле? — не понимает лейтенант.
— В самом прямом. Эффекта нет! Я понимаю так: схвачен на месте преступления преступник, спасены люди, предотвращены тяжкие последствия! А на сладкое — он оказался тем-то и тем-то! Это — да! Журналисты схватятся, телевидение подвалит!.. А тут!.. И потом, я тебе говорил и повторяю: в глазах общественности он герой! Ребенка защитил! Гусеву нашему вломил — и правильно, я бы еще добавил! Надо будет, кстати, и добавить... Напомни мне про Гусева... Так вот он — герой и народный заступник! А кто тогда ты в этой ситуации?
— Я так понимаю, — усмехается лейтенант, — что вам, товарищ полковник, самому этот тип нравится?
— Нравится, — соглашается полковник. — Хоть действия его и незаконны... но, поскольку народ у нас дикий... а милиция у нас народная, вроде Гусева, такие заступники вызывают невольное уважение!..
— Однако, — говорит лейтенант, — вы же мне не запрещаете проводить следственные действия?
— Да нет, — внимательно смотрит на него полковник, — не запрещаю... ^
— Тем более, — задумчиво глядя в небо, говорит лейтенант, — что странная связь прослеживается... Не успел этот чемпион в городе появиться — возникла угроза террористического акта...
— Чего? — изумляется полковник.
— Поезд-то стоит! Мину ищем!
— Ах да! — вспоминает полковник. — Слушай!.. Говоря сухим языком протокола — при чем тут мамины галоши? Ты же сам шумел — ерунда, шалость, детское хулиганство!..
— Конечно! — охотно соглашается лейтенант. — А вдруг нет?
Полковник хочет что-то возразить, но-,: вспомнив собственную интонацию, умолкает.
— Ладно, — говорйт он наконец. — Хорошо... Значит... через часа полтора прибудет сюда госпожа Коновалова... Сейчас она на фабрике, потом еще куда-то, а потом — и сюда... Оцепление оставь для солидности... я подключусь к процессу...
Он садится в «Волгу» и уезжает.
Лейтенант, задумавшись, внимательно рассматривает носки собственных ботинок.
...А Костя, обуреваемый радужными мечтами и планами, идет по перрону к поезду. Он доходит.до, вагона, где живут Старковы, поднимается в тамбур. Милиционер, стоящий в оцеплении, не останавливает его — он уже видел, что КосТя знаком со Старковым.
Постучавшись и получив разрешение войти, Костя открывает дверь в купе и видит следующую картину. На одном из диванов сидит Старков и, уперев локоть правой руки в колено, делает упражнение «подъем на бицепс». Он, конечно, не поднимает штангу или гантель — в поезде ихжет, — а растягивает трос двумя руками. На однуфучку он наступил ногой, за другую тянет. В середине троса — коробочка, внутри — пружинный механизм, который и создает усилие.
На другом диванчике — Наташа Старкова. Она внимательно следит за действиями мужа. Перед его лицом она держит включенный секундомер, чтобы Алексей мог следить за временем. В свободной от секундомера руке у Наташи бутылка коньяка. Время от времени она прихлебывает коньяк прямо из горлышка.
— Есть! — Наташа останавливает секундомер.
Старков опускает руку.
— Привет! — говорит он Косте. — Захода... Видал такую штуку? — Старков показывает Косте коробочку с тягами. — Агрегат фирмы «Поверман», — говорит он. — В дороге — блеск! Триста двадцать килограммов дает — представляешь? А мы новую ме^ дику пробуем... называется «Пятнадцать секунд*... Сколько ты на бицепс поднимаешь?
— Восемьдесят! — уверенно заявляет Костя.
— А вот я тебе ставлю двадцать килограммов... в четыре раза меньше... А ну-ка!
Костя, пожав плечами — «подумаешь, вес!» — становится ногами на нижние тяги, берется за ручник.
— Только — учти! — улыбается Старков. — Сгибаешь руки — десять секунд, разгибаешь — пять... Итого — пятнадцать. Восемь повторений, как всегда... За временем следи!
Наташа нажимает на секундомер — пошел!
Костя начинает сгибать руки.
— Медленней! — командует Старков. — Торопишься!
Косте удается проделать упражнение только полтора раза.
— Ага! — торжествует Старков. — Чувствуешь'-' Вес-то копеечный, а однако... Это мне сейчас тренер позвонил. — Он кивает на лежащий рядом сотовый телефон. — И говорит — попробуй! Я слышал и ранее про эту систему, да как-то... Я вообще, знаешь, люблю эти штучки! Я на силу люблю работать! Сила растет, и мышцы растут! Но и в этом что-то есть!.. Да ты садись!..
Костя садится. Он в полном восторге и обалдении — с ним на равных разговаривает, делится профессиональными проблемами сам Старков!
— Ну ладно! — Алексей сворачивает приборчик. — Значит, давай о деле... Ты нам годишься — я уже говорил. Начнем, конечно, с подробнейшего медосмотра, наши врачи тебя всего изучат, это само собой! Но, я думаю... — Старков берет Костю за руку, считает его пульс, поглядывая на секундомер. — Шестьдесят — и это после упражнения! Хорошо... пульс нормальный — думаю, и остальное в порядке... От армии мы тебя освободим — это не проблема. По здоровью! — подмигивает он. — Жить — в Олимпийском комплексе, в гостинице, и там же — зал. Питание, массаж, тренировки — все за счет клуба — плюс стипендия. С твоей стороны что требуется? Не нарушать режим — раз. Тренироваться по системе, как тренер скажет, — два. И начнешь выступать — первые три года — все призовые деньги в пользу клуба. Плюс доходы от рекламы, от фото, от киносъемок — в общем, от всего, с момента первого гонорара три года — тоже в пользу клуба. Понял?
Костя кивает.
— А дальше, после трех лет, хочешь — новый контракт с клубом... на других условиях... хочешь — уже сам, но тогда и зал, и тренера, и питание — все ты оплачиваешь... Но это в будущем. А клуб оставляет за собой право использовать твое имя. Станешь ты, сам по себе, чемпионом «Олимпии» — мы везде можем писать и говорить, что такой-то — наш питомец! И если мы какую-то продукцию выпускаем — тренажеры, или спортивное питание, или одежду, — имеем право твое имя использовать...
— Да я и так! Что вы!..
— Не спеши! — улыбается Старков. — Это ведь сотни тысяч долларов, а то и миллионы! А данные у тебя хорошие — все может быть!
Костя от изумления замирает — будущее оказывается еще более прекрасным, чем он предполагал.
— Ну а вдруг... — на всякий случай спрашивает он. — Если не получится у меня... не пойдет?
— Три года попашешь — посмотрим! Если не получится — домой поедешь!..
— А платить я должен буду? За тренировки, за все?
— Нет, — улыбается Старков. — Это — наш риск... Да и что с тебя взять, откуда у тебя деньги-то такие? Расстаемся — и все!.. И такое бывает... В общем — ты подумай, посоветуйся с родителями или уж я не знаю, с кем... В принципе мы еще сутки, судя по всему, здесь проторчим, если решишь — можем вместе поехать, места свободные есть... я договорюсь... но, — он замолкает, по его лицу пробегает тень, — есть еще нюансы в этом деле... Я тебе сказать обязан...
Костя с готовностью ждет, но Старков молчит. Наташа усмехается, отпивает коньяк.
— Наташка! Ну неужели трудно налить в стакан! — раздражается Старков. — Чего ты как на вокзале!..
— А я и есть на вокзале! — Наташа, подмигнув Косте, снова отпивает из горлышка. — Вот, Костя, до чего спортивная жизнь доводит! Пили-то втихаря все время, чтобы тренер не засек, тайком, по-быстрому, о том, чтобы разлить, на стол поставить — и речи быть не могло! Вот и привыкла из горла! Ну, это ладно... Давай, Алеша! Говори! Пусть знает, на что идет.
Старков молчит, видимо, соображая, с чего начать.
— У тебя девушка есть? — спрашивает наконец Наташа.
— Есть, а что?
— Тыс ней только целуешься? Или уже не только?
— Ну, —| смущается Костя. — В общем...
— Не только, — усмехается Наташа. — Сначала — целовались, потом — понятно... Теперь будь готов обратным курсом следовать... Будете целоваться — и все,
— Почему? — не понимает Костя. — Это режим такой, что ли?
Наташа разражается хохотом.
— Никакого режима, — глядя в сторону, говорит Старков. — Наоборот — это вроде метаболизм ускоряет... обмен веществ в смысле... Так что сколько угодно...
— Сам не сможешь. — Наташа, поставив коньяк на столик, растягивается на диванчике. — От этого железа проклятого какие-то мышцы растут а какие-то — наоборот!.. Учти! Да вот Леша расскажет. Он знает!..
Костя молчит — он долго, с трудом осознает услышанное.
— Чего-то я не пойму, — говорит он наконец. — Это вы... про импотенцию... извините? А при чем тут?..
— Значит, слушай, — нарушает молчание Старков. — Первое — нагрузки колоссальные. Потом, для того чтобы такие супермышцы накачать — обмен веществ надо сдвинуть. У нормальных людей, с нормальным обменом, таких мышц не бывает!.. Значит — режим плюс спецпитание! А это для организма серьезная встряска. Стресс!
— Подождите! — Костя совершенно ошарашен. — Так это что — у всех такое?
— Нет, — усмехается Старков. — Совсем не у всех... Правда, иногда и наоборот бывает, — говорит Наташа. — Просто с утра до ночи!.. Да, любимый? Не забыл?
— Помолчи! — раздражается Старков. — Понимаешь, — говорит он Косте, — и вправду по-разному бывает... на кого как это действует... но нагрузки, режим — это полбеды... От этого если и появляются нарушения — две недели отдыха, и все в порядке.
— Так это ерунда! — расцветает Костя. — Подумаешь!..
— Не спеши! — останавливает его Старков. — Ты про стероиды слышал когда-нибудь?
— Конечно! — говорит Костя. — Анаболические стероиды, препараты для ускоренного роста мышц. Очень вредные. От них и цирроз печени, и давление повышается, и угроза рака, и... это самое, про что вы говорите... Их сейчас и не применяет никто!
Старков и Наташа переглядываются, улыбаются.
— Вот представь себе, — говорит Алексей, — занимаешься ты пять-шесть лет... тысячи тонн железа поднял, море пота пролил, все свое время на культуризм угрохал — и застрял. Не растут мышцы дальше. Хоть тресни! Потому что у каждого человека свой естественный предел есть, который не преодолеть обычным способом... иначе бы каждый, кто хочет. Шварценеггером мог стать... Качайся себе — и качайся! Ах нет... стоп — и все. А это ведь уже жизнь твоя, твой путь, уже большие деньги маячат, слава, друзья тебя догоняют, вот-вот обгонят! Есть методы этот застой преодолеть — обычные методы, не химия, — так пока подберешь нужный — годы могут пройти! А тут серия уколов — и все! А организм молодой, здоровый, цветущий, сила прет, девки из-под тебя еле живые выползают — ну чего не поколоться ради славы и деньжищ?
— А при чем тут... — машет рукой Наташа.
— Правильно! — соглашается Старков — Деньги — черт с ними в конце концов! Но если уже человек чем-то всерьез занимается, он хочет быть первым! Первым — любой ценой! И не в деньгах тут дело, и не в елаве, а в том, что — смог! Достиг! Добился! Понимаешь? И ты, раз по этому пути хочешь двигаться, должен знать, какова цена. Еще раз повторяю — далеко не у всех этим кончается. Одна из заповедей культуризма гласит — все на всех действует по-разному! Есть, конечно, общие принципы... но и различий — вагон... Так что либо пойдешь к успеху, как по ровной дороге... как тот же Арнольд... Шварценеггер. Качался себе, качался и накачался — ни застоя, ни срывов, ничего! Он тренируется — мышцы растут, никаких проблем! На то он и Арнольд — уникальное явление природы! А может быть и по-другому... А отказаться от толчка, когда ты уже вершину видишь. — очень трудно...
— Да... — Костя потрясен услышанным. — Так зачем вообще все это надо? Эти мышцы невероятные... такой ценой?
— Как — зачем? — улыбается Старков. — Люди... особенно мальчишки, посмотрят, ну хоть на мою фотографию, и захотят такими же стать. И начнут заниматься. И вырастут моряками, летчиками, слесарями, но при этом здоровыми и сильными людьми! Качаться ведь любой может, и любому это полезно — если разумно подходить, конечно! Может, я своим примером, — подмигивает он, — миллионам людей здоровья прибавил! Чем не цель жизни? Между прочим, почему я от армии тебя освободить смогу? Не за взятку, как это не странно... Стонут военные — призывники-то хилые, тощие, больных чуть не половина, молодежь — сам знаешь какая... В основном курят, пьют чуть не с детского сада, спортом не занимаются! А будет положительный пример, такой, как ты, — глядишь, и в армию другое пополнение приходить начнет! В Министерстве обороны это понимают...
— И ты учти! — вмешивается Наташа, которая к этому времени уже изрядно «наприкладывалась». — Учти, Костя: с бабами спать каждый может! Это не фокус! А вот стать... вот таким, как Лешка, достичь.
добиться своим трудом — вот что такое мужик настоящий! А если мне приспичит, так я!..
— Помолчи! — обрывает ее Старков. — В общем, ладно. Иди, Костя, думай. Надумаешь — приходи... Тут, кстати, ничего удивительного нет: спорт высших достижений — мирового уровня — всегда опасен. Любой! Боксеры умирают на ринге, гонщики бьются, борцы спины ломают, и так далее! У нас еще не самое страшное! — улыбается он. — Ну ладно... Иди. Думай!
Костя выходит.
— Наташка! — Старков подсаживается к жене, обнимает ее. — Через два года я ♦Олимпию» выиграю. Если все по графику пойдет точно! Тогда все брошу, лечиться начну... мы еще с тобой!.. Не сердись...
— Я не сержусь, Леша. — На глазах Наташи появляются слезы. — Я подожду, конечно!..
...Экскурсия по городу Зареченску пришла в свою решающую фазу — на высоком берегу, относительно недалеко от монастыря, разворачивается пикник.
Экскурсанты расположились на траве — кто сидит, кто лежит, подставив лицо солнцу. Охранник Юра, двое местных поваров и секретарша мэра организуют стол* из расстеленных на траве скатертей. Тянет дымом от мангала с шашлыками, тихонько напевают цыгане... Все это напоминает то ли соответствующий эпизод из купринского »Поединка», то ли »Завтрак на траве»... — вполне идиллическая картина. Однако ощущение покоя и безмятежности нарушается состоянием Коноваловой и мэра. Они оба улыбаются друг другу, подмигивают насчет «стола», Коновалова старательно вдыхает свежий воздух, сладострастно жмурится от солнышка, мэр, потирая руки, подхихикивает при виде бутылок, но время от времени они оба не успевают скрыть настороженные, подозрительные взгляды, направленные друг на друга.
— Да что же это такое! — вскрикивает мэр, очередной раз «проколовшись* на взгляде. — Что же это они делают? Извини, Галина Васильевна!..
Вскочив с травы, он резво трусит к мангалам с шашлыками.
— Да кто же уксус сейчас льет! — вопит он на весь пикник. — В последний момент надо! Перед снятием! Ты-то, — это секретарше, — должна знать! Что же ты за секретарь главы исполнительной власти, если не знаешь, когда шашлык уксусом поливать!
— Говорила — замачивать надо было! — ворчит секретарша. — С вечера бы замочить в растворчик!..
— История, — объявляет мэр, — учит нас чему? Она нас учит, что первобытный человек поймал барана, нарезал его на мелкие кусочки, надел на палочку и начал жарить, урча от нетерпения! Так шашлык и появился! И никто никого ни в чем не замачивал, да еще с вечера! И мы не будем нарушать вековые устои! Покропить — другое дело, но чтобы соус был воспринят как следует, шашлычок должен распариться, раз-жарнться, прийти в умягченное, умиротворенное состояние! Поняла?
Секретарша кивает.
— Ну как? — тихо спрашивает ее мэр. — Пока нормально все идет?
— Эти, — говорит секретарша, тихо кивая на сидящих рядом с Коноваловой Илью и Семена, — все записывали, что вы на экскурсии говорили. А бородатый вроде еще и диктофон включил...
— А я что — чего-то не то говорил? — пугается мэр.
— Да нет, вроде-то... покороче можно было, а то вы на фабрике как начали молоть — ужас просто!
— Ничего — много не мало! — отмахивается мэр. — Молчит гостья-то наша, — говорит мэр. — Ничего не предлагает, не обещает, будто и на самом деле решила городок посмотреть и больше ничего!.. Ладно. Сейчас по шашлычку вдарим — и начну денег просить. Унижаться буду и терять человеческий облик!
Секретарша кивает.
— Надо начинать разговор, — размышляет в это время Коновалова. — Он не дурак, понимает, что не зря все это... Как впечатленьице, братцы?
— Хороший город, — говорит Илья. — То, что надо. Берем!
— А монастырь не будем смотреть? — спрашивает Семен.
— Будем... А, собственно, что? Вот он, такой и есть. Внутри — само собой, перестраивать надо. Там, кажется, детский дом помещается... Посмотрим, конечно!
— Сейчас! — радостно сообщает вернувшийся мэр. — Еще чуть-чуть!..
— Ну что, Семен Петрович! — говорит Коновалова. — Давай разговаривать, что ли! Вот только надо главный вопрос решить — предварительно по рюмке выпьем? Или, наоборот, не будем?
— Будем! — уверенно заявляет мэр. — Обязательно! А то представь — мы с тобой во время разговора поругаемся1 Может такое быть? Свободно! И — не выпьем. Никогда. А «никогда» — страшное слово, Галина Васильевна! Не дай Бог! Так что, я думаю...
— У говорил! — Коновалова делает знак Юре, тот подносит ей и мэру по рюмке водки и по огурчику.
Галина Васильевна и мэр чокаются, выпивают.
— К делу! — командует Коновалова. — Илья, Семен — рассказывайте! А я заодно послушаю, как оно со стороны звучит!..
...Лейтенант в это время прогуливается по учебному коридору детского дома.
Звенит звонок. Коридор наполняется ребятами, начинается обычная беготня.
Лейтенант заходит в кабинет литературы, где за учительским столом сидит Ирина Семеновна, заполняя журнал.
— Ира, твоя милиция тебя бережет! Привет! — Он садится. — Ну как жизнь?
— Да как!.. — вздыхает Ира. — Вот так... А ты, Севочка, не генерал еще?
— Нет, но буду!
— Будешь, будешь! Конечно, — уверяет его Ирина. — Еще немножко в лейтенантах походишь — и генералом сделаешься!
— Кто у вас Луку играет? — резко, с профессиональным напором спрашивает лейтенант. — Только, Ирка, не ври! Ты своим враньем — пойми! — ненужный ажиотаж создаешь! Врет человек — значит, скрывает
чего-то, значит — есть, что скрывать, начинаются подозрения, то-се... А правду скажешь — и выясняется, что дело-то выеденного яйца не стоит!.. Ты подумай — может, и врать незачем... Селезнев это?
Ирина, помолчав, кивает.
— Ну, вот видишь, — говорит лейтенант. — Я все знаю — и ничего! И директор ваш тоже хорош — детский сад какой-то, честное слово! Чего вы его прячете? Что он Гусева нашего вырубил? Так правильно!.. Что — документов у него нет?
Ирина снова кивает.
— Так статью за бродяжничество отменили! Знать надо законы-то! А между прочим, паспорт надо иметь, мы же в государстве живем, а не в лесу дремучем! Слушай, — лейтенант подмигивает, — а познакомь меня с ним! Познакомь, а?
Ирина молчит.
— Знаешь ведь, где он, — настаивает лейте-* нант. — Интересно мне — такой человек! Олимпийский чемпион — шутка сказать! Да прекрати ты! — раздражается он, поскольку Ирина молчит по-прежнему. — Захотел — давно бы поймал его! Прямо на сцене! Он, конечно, чемпион и все такое, но пистолет есть пистолет! — Лейтенант, распахнув китель, показывает Ирине висящий в кобуре «ствол». — С ним драться трудно! И оцепление стоит, захотели бы — все бы перевернули, но нашли! Чего цирк устраивать! Он что — бандит, убийца?
Ирина качает головой — «нет!».
— Ну так чего? Познакомь!..
— Ладно! — Ирина встает. — Только, Сева, я тебя прошу!..
Они выходят из кабинета, идут по коридору.
— Да чего меня просить-то? — улыбается лейтенант. — Ты мне скажи... или просто сама подумай — есть за что его сажать?
— Нет, — говорит Ирина.
— Ну так* А я ему помогу паспорт сделать! А захочет — пропишем у нас в городе. Прописку хоть и отменили, но тем не менее! Бюрократов-то много кругов А так — паспорт в порядке, прописочка — никаких проблем!
Они подходят к Витиной комнате. Ирина стучит в дверь.
— Виктор Николаевич, это я! — говорит она.
Дверь открывается, Ирина входит в комнату, лейтенант — за ней.
Увидев милиционера, Витя отступает к окну, бросает взгляд во двор — там маячит омоновец — и садится на стул, ожидая дальнейших действий лейтенанта. При этом Витя с недоумением и обидой смотрит на Ирину — больше всего он «ударен» тем, что милицию привела она.
— Вот познакомьтесь. — говорит Ирина. — Это лейтенант Самошин... мой бывший одноклассник... Мы и в Москве в одно время учились... Он — на юридическом, а я — на филфаке... Вы не волнуйтесь....
— Да не волнуйтесь вы! — Лейтенант, широко улыбаясь, подходит к Вите, протягивая руку. Витя, чуть помедлив, подает свою. — Чего милиции боитесь. как маленькие! Очень приятно познакомиться!
Слышал о вас, в детстве по телевизору видел, как выступали? Шутка сказать — Виктор Селезнев!
— Я ничего про вас не рассказывала, — поспешно говорит Ира, — Он сам откуда-то все знает!
Витя вопросительно смотрит на лейтенанта.
— Ваши фокусы, кто Луку играет, — уж извините! Ясно, что не Ира, а еще кто-то! Правда, это я только сегодня засек, когда вас рядом увидел? Так бы и не догадался!
— Откуда вы знаете, как меня зовут? — спрашивает Витя.
— А действительно!.. — соображает Ирина. — Я и не спросила... откуда ты знаешь?
— Профессия! — улыбается лейтенант. — Да случайно!.. Режиссер Семенова Мария Сергеевна... ведь вы с ней знакомы? Ну вот! Она вас на вокзале издали видела, потом потеряла. Попросила меня найти, фотографию дала, рассказала, кто вы! Ну а дальше!.. Недавно драка была на базаре, двадцать человек кто-то уложил... а у нас чемпион по дзюдо появился... Алкаши эти, которые с вами машину разгружали, опознали вас по фото... Драка из-за детдомовских ребятишек произошла, а в детдоме какой-то неучтенный Лука появился... Ну и все! А вы надолго к нам?
Витя пожимает плечами — он не знает.
— Я не спрашиваю, — поспешно говорит лейтенант — откуда вы, куда... Судя по всему — постоянного места жительства у вас нет? Само собой — ваше личное дело. Но вот если бы вы остались, — мечтательно говорит он, — как бы вы нас могли подготовить!.. По карате, по рукопашному бою! Такого тренера иметь — это же как в сказке! А мы бы через милицию жилье вам выделили... Уж найдем ради такого случая, я сам к мэру пойду! Прописку, паспорт! Ну, это, если захотите, и так сделаем... Вы подумайте! — Он встает. — Ну, извините. Не буду мешать! Очень приятно было познакомиться! Да, — вспоминает он, — а этой... Семеновой-то Марии Сергеевне что сказать? Нашел я вас? Или нет?
— А какую фотографию она вам дала? — спрашивает Витя.
— А вот!.. — Лейтенант достает фотографию, показывает Вите. Витя рассматривает снимок и отдает его обратно лейтенанту.
— Нет. Не нашли вы меня. И, судя по всему, ей показалось. Пожалуйста, так и скажите!
— Слушаюсь! — Лейтенант полушутливо берет под козырек, потом протягивает руку. — Ну, до свидания. Подумайте — очень прошу! Ирина, уговори Виктора Николаевича остаться! Лично отвечаешь! — Он выходит.
Витя, задумавшись, молчит.
— Не волнуйтесь, — говорит Ирина. — Севка — нормальный парень, мы в одном классе учились. На карьере, правда, помешан, генералом хочет стать — а так нормальный... Эй! Вы чего? Вы о своей Машке думаете?
— Ищет, — усмехается Витя. — Делать ей, что ли, нечего?.. Вот дает...
— Я пойду. — Ирина направляется к двери.
— Подождите... — Витя подходит к ней, берет за руку. — Вам что велено делать?
— А что?
— Уговаривать меня остаться. Вот и давайте!
Ирина долго смотрит на него.
— А Машка? Она ведь ищет вас?
— Да, — соглашается Витя. — Именно. Она меня — ищет. А я ее — нет...
— Мне кажется, — говорит Ирина, — что я вас знаю давным-давно... как будто вся моя жизнь прошла рядом с вами...У Куприна хорошая фраза есть в «Поединке* про супругов Николаевых. Они раздевались друг при друге с привычным бесстыдством давно женатых людей... Вот я бы так могла... при вас... с привычным бесстыдством... Закройте дверь, пожалуйста!
Витя, подходя к двери, поворачивает ключ.
— И занавески задерните! Я ужасно боюсь, — говорит Ирина. — Этого нашего с вами первого раза!.. Поэтому давайте уже... окажемся под одеялом и... дальше видно будет!
Она поспешно расстегивает пуговицы на блузке. Пальцы у нее сильно дрожат, руки не слушаются.
Витя, подойдя к Ирине, обнимает ее.
...Тем временем Илья с Семеном провели первую ознакомительную беседу с мэром по поводу переустройства его родного города.
— Вот так — в общих чертах, — заканчивает Илья.
Мэр молчит. Секретарша, зайдя за спины его собеседников, машет руками, показывая мэру — «закройте рот!*.
Наконец мэр закрывает рот и тут же снова его открывает — чтобы выпить поднесенный Галиной Васильевной стаканчик.
Выпив стаканчик, мэр наконец-то приходит в себя.
— Мы думали, — говорит он, хрустя очередным огурцом, — ты фабрику захочешь... ну, пару магазинов... а ты вон чего*..
— А я — вон чего, — соглашается Коновалова. — Хватит, Семен Петрович, по уши сидеть* Сам говоришь — никто у тебя в городе толком не работает, ничего не развивается, народ нищий... пьют, естественна!
— Подожди ты... пьют-т© пьют... Что все-таки с детским домом будет?
— Дался он тебе! — пожимает плечами Коновалова. — Монастырь — главная приманка для туристов! А для нас — главный козырь. Почему Зареченск? А вот почему! — Она показывает на монастырь. — И хрен возразишь!.. Что касается детей — распределим по другим домам, по интернатам. Взрослых — трудоустроим. Не волнуйся — на улице никто не окажется!
Мэр долго молчит.
— Послушай, Галина Васильевна, что я тебе скажу, — говорит он наконец. — Как бы вот только... попонятней... Ну, смотри... все мы — и ты, и я — в детстве про машину времени читали...
— Ну, предположим, — кивает Коновалова, — И что?
— И думали, мечтали: хорошо бы оказаться в будущем* Сел в машину, дернул ручку — и готово! А там всего полно, все бесплатно. Тротуары сами ездят, люди, как птицы, летают — в общем, картина; Репина! Новогодняя елка в Кремле... Каждый из нас мечтал в этом будущем побывать. Интересно — что говорить! А вот если — навсегда остаться? Если бы мне сказали — вот тебе, Семен, билет в один конец! Захотел бы я? Да ни за что1!.. Потому что прекрасная там жизнь, но — чужая! Другая, не наша!
— У тебя дети есть? — спрашивает его Коновалова.
— Понимаю вопрос! Дочка. В Москве учится. Да, в Москве, а не в Зареченске! В Зареченске негде учиться! И работать тоже! А вы сделаете так, чтобы все прямо тут, у нас было! А я не хочу!
— Да почему ? — раздражается Коновалова.
— Подожди, не я, мэр, не хочу это организовывать и воплощать! А я, просто житель, не хочу менять свою жизнь! Я хочу в огороде копошиться и бегать в сортир на улицу! Я хочу, чтобы по моей улице по-прежнему козы бродили! Вот нравится мне! Я — женщина — хозяйка — хочу босиком по теплой земле к водопроводной колонке прогуляться с ведром... и там всласть языком помолоть с соседками... а не кран включать в гордом одиночестве... хотя кран — удобнее! Я хочу, если я •мужик, чтобы жена на меня с любовью смотрела, потому что я дров нарубил огромную поленницу, замудохал-ся — да, но зато она мне потом бутыл ку поставит, лучок порежет и улыбнется лишний раз, а я стакан приму с чувством законной гордости и глубокого удовлетворения! Хотя паровое отопление лучше! Понимаешь?
— Верно, верно, — кивает Коновалова, — а представляешь, Семен Петрович, как бы жена тебе улыбалась, если бы ты после охоты на мамонта шел домой в пещеру! Наверное, цвела бы, как маков цвет!
— Только, к сожалению, — язвительно улыбается Илья, — водку тогда еще не придумали!
— Может, мы зря из пещер в дома переехали? — серьезно говорит Коновалова. — Ведь хорошая была жизнь! Продукты свежие... тот же мамонт — не из холодильника, а в натуре... воздух чистый, вода без примесей...
— Это ты, Галя, надо так понимать, надо мной издеваешься! — констатирует мэр.
— Именно, — соглашается Коновалова, — именно, именно! Опомнись, Семен!
— Очень, конечно, образно про мамонта... И сам я вроде него получаюсь... Такой доисторический персонаж... Но знаешь что: когда человек был счастливее — при мамонтах или при нас с тобой — это очень большой вопрос!
— Никакого вопроса! — сердится Коновалова. — Всегда были проблемы — то пещера сырая, то домик маленький, то — как сейчас у американцев — вилла не в том районе... А скоро будет, что на Луну путевок не достать! — Она закуривает.
— Хорошо ты, Семен Петрович про машину времени рассказал, — помолчав, задумчиво говорит Коновалова. — Меня, знаешь, одна твоя фраза больше всего растрогала... о том. что все мы про машину времени в детстве читали... и ты, и я!.. А я вот не читала в детстве про машину времени... и никто у нас в поселке ничего не читал, кроме цен на водку! И у вас в Зареченске, извини меня... книжки, может, и читают, времена изменились... а цели нет у людей, стремиться не к чему, живут, как трава! Короче, что решил?
— Утром сегодня, честно тебе скажу, мы, городские власти, решили: на все соглашаться, все с тобой подписывать, лишь бы какие-нибудь деньги в городской бюджет получить! Мы-то думали — ты фабрику в аренду захочешь да магазины... Не представляли
себе размеров бедствия, как говорится... А теперь!.. Слушай! — с восторгом от собственной сообразительности вскакивает мэр. — Как же я раньше-то! Мы для кого, собственно говоря, все это затеваем? Для простых людей и скромных тружеников! Так давай с ними и посоветуемся!
— А с кем именно? — серьезно спрашивает Коновалова.
— В смысле?
— С простыми людьми будем советоваться? Или со скромными тружениками?
— С народом! — провозглашает мэр, обрадовавшись хорошей идее. — Это прежде всего жителей касается! Вот с ними и посоветуемся! Выступлю я по телевидению нашему, все расскажу!.. И пусть люди решают!
— А ты ни за что отвечать не будешь! — замечает Коновалова.
Илья и Семен переглядываются — дело, похоже, осложняется и запутывается.
— Я тебе говорила, Петрович, — напоминает Коновалова мэру, — у нас на все про все — три дня!
— Ну, извини, Галя, — разводит руками мэр. — Вопрос серьезный.
— Хотя... — раздумывает Коновалова. — С другой стороны... уж если народ нас поддержит — тогда это дело не остановить! Ладно!
Семен с Ильей дружно качают головами — «не надо этого делать, рискованно!».
— Рискуем! — соглашается Коновалова. — А как иначе? А иначе — никак! Только уже тогда, Семен Петрович, дай я по телевидению выступлю! Так оно лучше будет!
— Ну, давай, — соглашается мар. — Имеешь право.
— Подожди! — соображает Коновалова.
— Ну выступлю я — и что? Как мы мнение народа узнаем?
Мэр, не подумавший об этом, пожимает плечами.
— Семен, Илья! — велит Коновалова. — Скажите Юре — пусть организует... сегодня вечером — выступление по местному телевидению... Пускай прямо сейчас начинают объявлять об этом... текст объявления составьте... а завтра с утра — голосование, кто «за*, кто «против»! Пусть типография бюллетени напечатает. Простые — «да* и «нет*. И все!
— А списки избирателей? — возмущается мэр. — А избирательная комиссия? А счетная комиссия? А ревизионная комиссия! Да ты чего?..
— Отдохни от демократии, Сема! — просит Коновалова. — Это не голосование, не выборы, а опрос, изучение мнения. Ничего для этого не надо, ни списков, ни комиссий!.. Я тоже, знаешь, не с Луны!
Семен с Ильей отправляются выполнять задание.
— Я тебе скажу, Галя, — вздыхает мэр, — что меня в этой ситуации больше всего мучает... Как я своему другу Михаилу, директору детдома, скажу, что он должен на все четыре стороны убираться? А детдома больше не будет!.. Как я ему это скажу?..
— Не знаю, Семен — жестко говорит Коновалова. — Как-нибудь скажешь!.. Я другое знаю — что его питомцам, детдомовским детям, лучше будет, если у нас все получится! Вот это я знаю точно! А если твой Михаил Борисович этого не поймет — его проблемы!
Кстати!.. Может быть, в детдом подъехать? Посмотреть, что там к чему?
Она встает, оглядывается. Участники пикника покончили с шашлыком, и теперь кто дремлет на солнышке, кто курит, наслаждаясь прекрасным видом, кто слушает цыган...
— Перекурим, — предлагает мэру Коновалова, — да и отправимся. А народ пусть отдыхает... Семен Петрович! Скажи мне уже наконец — ты-то сам как? За? Или нет?
Мэр задумывается.
— Степь да степь кругом, — запевает он, подчеркивая тем самым свое желание уйти от ответа, — путь далек лежит...
— ...в той степи глухой... — задумавшись, подпевает Коновалова.
Кто-то из цыган, услышав, начинает подыгрывать. Постепенно песню подхватывают почти все участники пикника.
Во двор детдома вбегает Костя. Он оглядывается — нет ли Светы поблизости — и, не обнаружив девушки, входит внутрь. Быстро поднявшись по лестнице, идет по коридору, заглядывая в классы. В одном из них он видит Свету — она, стоя на подоконнике, снимает с окон портьеры. Рядом другие ребята и девушки заняты тем же.
— Привет, Костя! — радуется Света. — А мы, видишь, миллионершу ждем! Стараемся, чтобы все победнее выглядело, — может, растрогается, денег даст!
— Иди сюда! — Костя выходит из класса. Света, встревоженная его видом, бежит за ним.
— Костя! Что случилось? Да подожди!
Костя быстро идет вперед, к окну, и, резко остановившись, оборачивается. Света пугается — у Кости на глазах слезы.
— Господи! Костенька, милый! Что?
— Облом! — тихо, но яростно говорит Костя. — Никуда я не еду! Зря это все! Два года пахал, надеялся!..
— Не берут тебя? — Света успокаивается. — Это далеко не самое страшное. Подумаешь! Не один Старков на свете!
— Да берут... — отмахивается Костя. — Только... — Он, оглянувшись на ребят, снимающих шторы с коридорных окон, начинает шептать Свете на ухо про то, что рассказал ему Старков.
На лице девушки сменяется целая гамма переживаний — от любопытства до неприкрытого ужаса.
— Подожди... а дети? — спрашивает она.
Костя известным жестом показывает, что у них со
Светой будет вместо детей.
— А если даже и будут — так кто еще родится после этой химии! — поясняет он.
— А без химии нельзя? — спрашивает Света.
— Можно, — говорит Костя, немного успокоившись. — Но тогда — риск, можно годы потратить и не добиться ничего...
— И не надо! — решительно заявляет Света. — Плюнь ты на это все и не думай!..
— Да? — орет Костя, уже не обращая внимания на окружающих. — И что мне теперь? И куда? В армии отслужу — и потом чего? Без работы околачиваться? И в любимом Зареченскс всю жизнь прожить неизвестно кем! Что тут делать?.. Груши околачивать? Так и то не устроишься — вон желающих сколько!.., А в Москву ехать — зачем?., У меня мечта была!.. — Он. отвернувшись, утыкается лбом в холодную стенку.
Света, растерянно оглядываясь, кладет Косте руку на плечо — он не реагирует.
...А в комнате Вити, под одеялом, идет веселая возня. Ирина пытается положить Витю на лопатки. Она обхватывает его за шею, заламывает руку, наваливается всей тяжестью, но Витя, смеясь, выскальзывает из захвата, легко забирает руку, перекатываясь по кровати, уходит от «туше*... Но, почувствовав, что Ирина устает, он немедленно дает уложить себя на лопатки.
— Ф-фу! — отдувается Ирина. — Ну? Я победила?
— Ты! — соглашается Витя.
— Что?
— А здорово я придумала?
— В смысле?
— Ну... здесь оказаться. Это ведь я все придумала, организовала и добилась. Не забудь! Слушай. — Она разглядывает Витю. — Ты просто супермен! Какие руки у тебя! Плечи! Во мне повезло!
— И мне, — говорит Витя.
Под дверью Витиной комнаты стоит лейтенант, прислушиваясь к тому, что там происходит. На его лице злоба и раздражение. При этом он не замечает, что к двери подошел Капитоша.
— Здравствуйте, — тихо говорит Капитоша.
Лейтенант, вздрогнув, отшатывается от двери.
— Чего тебе?
— Да ничего, — пожимает плечами Капитоша. — Нас учат со взрослыми здороваться всегда... Михаил Борисович так и говорит — кого из взрослых увидите, знакомый, незнакомый, обязательно поздоровайтесь!.. Ну и я...
Лейтенант, отстранив безмятежно смотрящего на него Капитошу, уходит.
...Во двор детдома въезжает милицейская «Волга». Из нее выходят Коновалова и мэр. Им навстречу спешит директор, все здороваются и идут по двору ко входу.
Лейтенант в пустой учительской, поглядывая на дверь, набирает номер телефона.
...Телефон звонит в кабинете армейского подполковника. Тот снимает трубку.
— Привет. — говорит он. — Здорово... Ну, чего?
— И где ты ходишь? — раздраженно говорит лейтенант. — Час уже тебе названиваю!..
— Работаем! — отвечает подполковник. — Сам знаешь!.. Ну, чего?
— Скажи-ка... дядя... — лейтенант говорит тихо, прикрывая рот ладонью, — ты мину нашел?
— Издеваешься, — кричит подполковник, — мало мне из Москвы по десять раз вдень названивают. так теперь и ты еще!.. Сам говорил — нет ее и быть не может!
— Значит, не нашел?
— Значит — не нашел!.. — раздражается подполковник. — Уж извини!
— Ля — нашел.
— Это как? Ты что?.. Где?
— Тихо, тихо!.. Тут сейчас мероприятие готовится, я должен быть... Через пару часиков я к тебе подъеду — поговорим... Дело-то ведь не в мине как таковой, а в том, кто ее подложил... Да. Вроде есть... достойный кандидат в террористы!.. Дождись меня. Понял? Ну, пока...
Лейтенант кладет трубку и, выйдя из учительской в коридор, выглядывает в окно.
Во дворе он видит Коновалову, директора, мэра, учителей. Директор что-то объясняет Коноваловой, размахивая руками.
А в окне напротив стоят, обнявшись, Витя и Ирина. Они тоже смотрят вниз и лейтенанта не замечают...

Конец седьмой серии

0

9

ВОСЬМАЯ СЕРИЯ
Коновалова в сопровождении мэра, Зайцева, полковника Скворцова, омоновцев и педагогов выходит из дверей детдома во двор и направляется к машине. Изо всех окон торчат детские головы — ребята смотрят на необычных гостей. >
— Да, бедновато живете, что и говорить. — Коновалова сочувственно смотрит на директора.
— Даже штор и тех нет... а каково детям на уроке сидеть, если солнце в глаза!.. И питание, прямо скажем!.. Юра, — велит она охраннику, — купи хоть бананов, что ли! А то обед — а ни компота, ничего! Петрович! — обращается она к мэру. — Пока Зимин деньги пришлет...
— Какой Зимин? — переспрашивает мэр.
— Ну... вы его «Ларискин» называете!.. Пройдет неделя минимум, а ждать нельзя. Начинай ремонт крыши. Прямо сию минуту. Есть специалисты?
— Да специалисты-то есть! — уверяет мэр..— Были бы средства!..
— Пусть рабочие придут к поезду — получат прямо у меня наличными! Для начала старую крышу разберут, а тем временем я дам команду, чтобы архи-тектора привезли, он прикинет, как дальше... Михаил Борисович! — Она берет Зайцева под руку. — Расстроила я вас... как говорится — оглушила! Очень прошу — подумайте. Город гибнет. Ваши питомцы будущего лишены... А то, что мы предлагаем, — спасение для всех! Не согласны?
Зайцев молчит. При этом нельзя сказать, что он находится в шоке, потерял дар речи или что-то в этом роде, — нет, он слушает, кивает и даже вежливо улыбается. Остальные — ив первую очередь мэр — с тревогой наблюдают за директором, опасаясь взрыва, однако, похоже, оснований для тревоги нет — разговор идет мирно и спокойно.
— Не согласны, конечно, — вздыхает Коновалова. — Еще бы — здесь вся жизнь ваша!.. Но вы умный человек, детей любите — значит, рано или поздно поймете... Вот что попрошу... Список составьте всех воспитанников и на каждого персональную характеристику — возраст, склонности, уровень развития... Будем распределять по детским учреждениям с учетом индивидуальных особенностей каждого... Да! И на каждого ребенка счет в банке откроем, взнос сделаем. К совершеннолетию проценты набегут, приличная сумма получится. А тех, кто у вас сейчас к выпуску готовится, — жильем обеспечим... Ну а специальности — это уж кто чего захочет. Начнется работа — здесь такой выбор появится! Хоть в университет поступай! А что? А почему бы, кстати, здесь филиал исторического факультета не организовать? Как-никак памятник старины, все солидно! Ну, решим, — обрывает она себя. — А дети хорошие у вас. Добрые, воспитанные... Кстати! Как же я не тогок. И ты. Семен, тоже — не подсказал!.. Целый поезд выдающихся людей — в двух шагах отсюда! Так надо с детьми встречу организовать! Когда они еще такой букет знаменитостей увидят! Один Старков чего стоит! А Володя Каретников!
— Замечательно! Чудесно! —1 начинает было, хлопая в ладоши, восторгаться Татьяна Терентьевна, но сникает под взглядом директора.
— Все! Решили! — заявляет Коновалова: —; Сегодня вечером — встреча! Юра! Закупи все/ что можно, — устроим детям праздник! И нашим объяви... вернее, попроси! Да все придут! Расскажут чего-нибудь, стихи почитают, споют! Все! Делаем!
Коновалова, конечно, суетится чуть больше, чем следует, — вежливое молчание Зайцева явно действует ей на нервы.
— Ладно, Михаил Борисович! — говорит она, раздражаясь на собственную суетливость. — Как и когда детям про наш разговор сообщить — сами решайте! Ну, до вечера!
Она идет к машине, свита — за ней.
В этот момент навстречу Коноваловой откуда-то сбоку появляется Капитоша. Он несет скромный букетик полевых цветов.
Идет он медленно, неуверенно, слегка шатаясь. Рядом с ним идут еще два мальчика.
Дойдя до Коноваловой, Капитоша вымученно, собрав буквально последние силы, улыбается, протягивает букетик, шепчет: «Добро пожаловать» — и начинает медленно оседать, закатив глаза.
Коновалова и Юра бросаются к нему, но Капитоша приземляется на точно подставленные руки своих спутников.
— Извините, пожалуйста! — говорит мальчик из «группы поддержки». — Он свой обед маленьким отдает... не хватает еды... ну вот...
Бесчувственного Капитошу утаскивают к дверям, вносят внутрь.
На секунду в глазах Коноваловой вспыхивают злые искорки. Но — только на секунду.
— Кошмар! — всхлипнув, заявляет она. — Дети в голодные обмороки падают! Ужас! Не волнуйтесь, Михаил Борисович, поможем! Ну, до вечера!
— Я задержусь, Галина Васильевна! — говорит мэр ей вслед. — Вроде все мы с тобой посмотрели... а вечером буду!
Коновалова, кивнув, садится в «Волгу» вместе с Ильей, Семеном и Юрой и уезжает.
Педагоги подходят к директору.
— Как все удачно! — радуется Татьяна Терентьевна. — Угощение, подарки!.. А мы сыграем для гостей... я думаю, вторую картину, только надо...
— Попрошу всех взрослых собраться в столовой! — обрывает ее директор. — Объявляю экстренный педсовет! Немедленно! Сейчас же!
Педагоги, недоуменно переглядываясь, идут к дверям.
— Послушай, Миша! — начинает было мэр. — Я бы...
— Ты послушай, Семен! — перебивает его Зайцев. вг* Первое, что я обязан сделать, — это знаешь что? Это в рожу тебе плюнуть. Одно нехорошо — дети смотрят. Поэтому считай, что плюнул уже. Можешь утираться!
— Ну и дальше что? — грустно смотрит на него мэр. — Ну плюнул ты, я утерся... Это — решение вопроса?
— Ты же петь к нам приходил... в шашки играл с ребятами... в «Гамлете» тень отца изображал... свой пододеяльник для этого из дому принес... не пожалел... И ты после стольких лет!.. Эх, Семен, Семен!..
Махнув рукой, Михаил Борисович идет к дверям детдома.
Мэр молча смотрит ему вслед, и в этом взгляде — не стыд и раскаяние, а, наоборот, раздражение и готовность к спору.
...В купе поезда лейтенант Самошин разговаривает с Марией Сергеевной. Здесь же сидит Мила, которая, как всегда, беспрерывно курит.
— Вот такие дела, Мария Сергеевна, — говорит лейтенант. — Судя по тому, как проходила вышеупомянутая драка на рынке, — это он, Виктор Селезнев. Вряд ли кто-то другой мог бы так же действовать, да и люди похожего человека видели, я фотографию предъявлял для опознания... Кстати! — Он аккуратно вынимает из кейса фотографию Вити, кладет на стол. — Вот, возвращаю в целости и сохранности. Но этот самый гражданин сегодня утром на попутной машине отбыл в неизвестном направлении... вернее, направление-то как раз известное — в сторону Харькова, но, кроме направления, увы! Да вот, если хотите, можете сами спросить! Я свидетелей прихватил с собой!
Он, привстав, опускает оконное стекло.
На перроне, покуривая, стоят базарные бомжи Коля и Вова. Увидев лейтенанта и Марию Сергеевну, они вежливо кланяются, сняв лыжные шапочки.
— Ну, рассказывайте, — велит лейтенант. — Как было?
— Да как было... — говорит Коля. — Мы его, Витю это, переночевать устроили... Есть один ларек, а в нем — подсобка широкая Такая, раньше тир был, и место есть... Мы там ночуем, пока тепло, а за это хозяйке одну машину бесплатно делаем. Их всего-то... три приходит, так вот мы одну... '
— Ты еще расскажи, как в школе учился! — обрывает его лейтенант. — И что у тебя было по ботанике! Дело говори!
— Я и говорю! Переночевал он с нами, утром бутылку Поставил...
— Он пьет? — спрашивает Мария Сергеевна.
— Нет, — пренебрежительно отмахивается Коля. — Так... чайную ложечку...
— А курит?
— Вот курить — курит.
— Свои имеет, — добавляет Вова.
— А как он... ну... выглядит? — спрашивает Мария Сергеевна.
— А хорошо выглядит, — уверенно говорит Коля.
— Цвет лица у него есть... Нормально, в общем...
— Не пьет, — вздыхает Вова. — Чего же не выглядеть!..
— Ну, дальше! — понукает лейтенант.
— А дальше вышли мы на шоссе... с ним за компанию... перекурили это дело... попрощались, он машину голосонул — и привет!
— А не говорил — куда едет? — спрашивает Мария Сергеевна.
— Не говорил! — хором уверяют Коля с Вовой.
— Мы спросили для интереса, сказал — сам еще не знает... в сторону Харькова... а там!..
— А где он вообще живет — спрашивали?
— А нигде, — подумав, говорит Вова. — Так.., ходит, бродит, глядит по сторонам!..
— А это точно он? — вдруг настораживается Мария Сергеевна. — Вы фотографию видели?
— Да видели, видели!.. — уверяют ее бомжи. — Он! Постарше, конечно, чем на фотке... но — точно!
— Еще есть вопросы? — спрашивает лейтенант у Марии Сергеевны. Та качает головой — «нет*, — садится на диванчик, но тут же, сообразив, берет со столика кошелек, достает деньги, протягивает бомжам.
— Да зачем, — отказывается Коля, — мы и так...
— Ни к чему это, — вторит ему Вова, беря деньги.
— Все! — командует лейтенант. — Свободны!
Он незаметно для Марии Сергеевны одобрительно
кивает бомжам — мол, все сработали как требовалось.
Те, перемигнувшись, уходят в направлении привокзального ларька.
— Ну, спасибо вам, — говорит Мария Сергеевна лейтенанту. — Значит, сами вы его не видели?
— Нет-нет. — Лейтенант, будто извиняясь, разводит руками. — Но эти врать не станут. Им, если на то пошло, выгоднее наврать, что Селезнев где-то здесь: вы бы их послали искать, они с вас за каждый шаг по бутылке бы тянули... Уехал, ясно. Хотите — могу попробовать дать в розыск, официально.
— Нет, не надо, — говорит Мария Сергеевна. — Спасибо вам!
— Рад служить! — Лейтенант встает. — Всего хорошего!
Он выходит из купе.
— Очень милый молодой человек, — думая о другом, говорит Мария Сергеевна. — Надо бы его как-то отблагодарить, что ли... Но не деньги же ему предлагать...
— Вот Витька гад! — сердится Мила. — Уехал!
И именно сегодня, в твой день рождения! И телеграмму не прислал, и сам смылся!
— Это, Мила, к лучшему! — помолчав, говорит Мария Сергеевна. — Пятнадцать лет есть пятнадцать лет... Видишь — значит, мне не померещилось! Значит, все-таки он это был! В пяти метрах стоял — и не подошел... Ну, хорошо — гордый, пожалуйста... Но почему просто так не взять и не подойти? Это уже не гордость, а идиотизм какой-то!.. Ладно. Хватит. Давай делом займемся. Показывай!
Мила достает длинную ленту факсовой бумаги, на которой напечатаны фотографии девушек.
— Вот, прямо из актерского отдела, на купчиху факс... — говорит она.
Мария Сергеевна начинает просматривать ленту.
.— Качество, конечно!.. — говорит Мила. — Да ведь ты их и так знаешь! Верка, Людка, Ксюха... А это кто, Господи Боже!.. А, Катька Петровская, она сейчас в Америке снимается, свободна будет через восемь дней...
— Да ну ее! — морщится Мария Сергеевна. — Корова, причем наглая!.. Я тебе скажу, Мила, — мне все больше нравится эта местная девочка... Света, да? Она и девочка действительно, чистота в ней есть, наив... и в тоже время какая-то тоска недетская... Ты знаешь — может быть, она будет даже лучше Ларисы! Воистину — все, что ни делается, все к лучшему!
Мила, соглашаясь, кивае.т.
— Я тебе говорю! — Она закуривает. — Лариска пускай отдыхает! Эта Света...
— Маша! — слышится с перрона голос Коноваловой. — Ты дома?
Мария Сергеевна выглядывает в окно и видит Галину Васильевну со свитой.
— Дома! — улыбается она. — Мы, чувствую, тут навсегда жить останемся!
— Да нет, говорят, ищут эту мину чертову... Еще сутки — и, так или иначе, поедем... Сегодня,вечером сходим все в детский дом, ладно? Встретимся с ребятами, поговорим, на вопросы ответим, артисты выступят... я угощение организую. Сможешь?
— Конечно, — кивает Мария Сергеевна.
— Ну и хорошо. Зайди, ладно? Подумаем насчет концерта.
Коновалова со свитой движется дальше.
— Слушай, Мила! — говорит Мария Сергеевна подруге. — Сегодня вечером, когда будем в детдоме, найди эту самую Свету, приведи ее после встречи сюда, и надо с ней говорить уже серьезно. Может быть, если тем более она детдомовская, вообще ее никуда не отпускать, а поселить здесь и в Москву везти вместе с нами... Что там, в этом детдоме, за воспитание, на какие закидоны она способна — один Бог ведает! Тут хоть присмотримся, поймем, можно ли вообще с ней дело иметь! Значит, я — к купчихе. Да, а вечером, после всех дел, садимся и напиваемся! — Она дает Миле деньги. — Ты, кстати, подготовься, чтобы потом об этом не думать...
Мила берет деньги и выходит. Мария Сергеевна встает, кладет в карман вязаной кофты зажигалку и сигареты, берет со стола — чтобы убрать — Витину фотографию.
Смотрит на нее с раздражением.
— Все, хватит! — говорит она фотографии. — Цирк какой-то!.. — Она сует фотографию в чемодан и выходит из купе.
...А Костя со Светой лежат под простыней на тахте в Костиной квартире.
— Ты представляешь? — с веселым ужасом говорит Костя. — Вот этого у нас не будет! Стану я чемпионом, мистером «Олимпия», портреты, плакаты, все такое — 3 этого не будет! Во кошмар!
Я тебя люблю, — шепчет Света. — Я тебя очень люблю...
— С другой стороны, — раздумывает Костя, — конечно, необязательно... Они говорят — не у всех так... может все нормально быть... '
— А если нет? — Света садится на тахте. — А если нет? Я тебя тогда возьму, — она хватает Костю за шею, — и задушу! Зачем ты мне без этого нужен! — Она трясет Костю двумя руками, делая вид, что действительно его душит. — Костенька, я тебя умоляю!.. — шепчет она уже серьезно. — Это ведь не только... ну... понимаешь, да? Это вообще здоровье! Можно в тридцать лет инвалидом сделаться! И не думай даже! Так, для себя занимайся, для удовольствия... Что ты — другого занятия не найдешь?
— Ладно! — решительно заявляет Костя. — Все! Правильно ты говоришь — здоровье дороже!.. Отслужу в армии, вернусь — там видно будет... Слушай, Светка! — Костю вдруг осеняет идея. — А давай поженимся! Вернее... нет, ну, поженимся, да, но не в этом дело... Давай ребенка организуем!
— Нет, — решительно говорит Света. — Нет!
— Почему? Чего ты?
— Ты же сам говорил,, что препараты эти... стероиды... они и на будущих детей подействуют. Могут уроды родиться... да?
— Так я же не начал еще их принимать! Ты чего?
— Значит, — заявляет Света, — ты ребенка... организуешь, выполнишь семейный долг и со спокойной совестью начнешь принимать всякую гадость! Так?
— Надо же! — удивляется Костя. — Я и не подумал... в голову не пришло!.. Да нет, Светка!.. Кто же станет добровольно себе могилу рыть! Старков-то, видишь, много лет отзанимался, прежде чем на стероиды перешел, ему уже отступать было некуда, я так понимаю... А если бы с самого начала кто-нибудь ему все объяснил, как он мне. — так, наверное, по-другому бы у него было... А я про ребенка вот почему подумал. Я бы в армии отслужил, вернулся — а ему уже два года было бы! Я бы своим делом занимался, ты — своим! Мамаша бы тебе помогала...
— Да уж не бросила бы! — заявляет Алевтина Степановна, которая уже довольно долго прислушивалась к разговору из прихожей. — Вставай, Света! Ты же всегда, как я приду, голая бегаешь — чего от хорошей привычки отказываться! — Алевтина Степановна говорит это с напускной строгостью, но на самом деле — добродушно, с юмором. — Но только я другого не пойму. — Она, охнув, присаживается на стул, снимает туфли, растирает ноги. — Чтобы она провалилась, эта торговля!.. На кассе сидишь — к вечеру спину ломит. В отделе — ноги отнимаются, целый день стоявши!.. Так это... тебя же вроде в актрисы пробовали, и сама ты хотела, и, говоришь, хвалили, обещали взять. С этим как? Передумала?
Костя и Света тем временем успели одеться.
— А точно! — говорит Костя. — Я и забыл!.. А. Светка?
— Я не знаю, — неуверенно отвечает девушка. — Это ведь только разговоры были!..
— Сегодня — разговоры, а завтра — и не разговоры! — замечает Алевтина Степановна. — И что тогда будем делать?
Света молчит.
— Да ну! — машет рукой Костя. — Глупости это все! Будем жить как простые люди! Я в армию пойду, вы со Светкой будете ребенка нянчить, ты же слышала, что решили!
— Я слышала, — говорит Алевтина Степановна, — чего ты решил! Это я слышала! А вот что Света решила — это я не слышала! И пока не слышу!
— Светка. — говорит Костя, насторожившись, — ты чего молчишь? Ты чего?
— Не молчи, Света. — Алевтина Степановна подходит к девушке, кладет ей руку на плечо. — И не бойся ты его! Он, дурак, привык только о себе думать! Я его без отца растила, так избаловала, задницу-то некому надрать!.. Если у тебя талант, дело по душе — це надо отказываться... Видишь, он-то о себе думает, а я — мать, должна-в первую очередь думать о сыне... Так вот я о нем и думаю... Если ты ради Кости свою мечту загубишь — потом ему же этог&не простишь. И не жизнь у вас будет, а... Конечно, может, у тебя и не мечта это вовсе, а так... только, тогда другой разговор! Подумай!
Наступает молчание — Костя и Света начинают постепенно осознавать; что проблема очень серьезная.
— Я не знаю, — говорит наконец Света. — Костенька, ну... ты будешь в армии служить, а я попробую в институт, может быть, начну учиться... Что здесь такого? А ты отслужишь — и тоже куда-нибудь поступишь...
— Значит, я буду служить, а ты одна, в Москве, среди артистов! — резко заявляет Костя. — Они тебя быстро обучат!
Глаза Светы наполняются слезами.
— Дурак ты, сыночек! — вмешивается Алевтина .Степановна. — Этим и тут можно заниматься, если захотеть! И поступать никуда не надо! И маленький ребенок не помешает, и свекровь не остановит! А ты, если Свету подозреваешь... свою будущую жену, между прочим... ты ей жениться предлагал и ребенка заиметь, а сам считаешь, что она гулять от тебя будет? Если не доверяешь — не женись и голову ей не морочь!
— Понятно! — с явной злобой говорит Костя. — Очень хорошо вы, девушки, все решили! У Светочки — талант, пускай она едет, поступает, в кино снимается! А я, значит, ать-два! Короче, дорогая Света, я тебе попросту скажу. Дело, конечно, не в изменах всяких, тут мамаша права — это везде можно успеть... Дело в другом... Либо ты — моя жена, либо ты — знаменитость, надежда сцены и экрана. Я, знаешь, мужем кинозвезды быть не хочу! Честно тебе говорю! Поэтому — решай!
Наступает долгое, тяжелое молчание.
— Хорошо, — говорит наконец Света. — Я решала. Никто меня, между прочим, никуда пока не берет, и не поступила я ни в какие институты!.. Но, знаешь... в домработницах при тебе состоять — извини! А мечта у меня есть, — со слезами на глазах кричит она Алевтине Степановне. — Есть, да! Настоящая! И я добьюсь! Всего добьюсь! Вот увидите!
Хлопнув дверью, Света выбегает из квартиры.
Костя, со злобой посмотрев ей вслед, по привычке переводит взгляд на настенные часы, идет на кухню, достает чистый стакан, наливает в него молоко, берет банку с протеиновым порошком — и останавливается Сжимает в кулаке металлическую банку так, что она превращается в трубочку. Белый протеиновый порошок сыплется у него между пальцами на пол. Швырнув бывшую банку в мусорное ведро, Костя садится на табурет и молча сидит — думает.
А в детском доме идет экстренный педагогический совет. Человек двадцать учителей собрались в столовой, среди них — Ирина и Витя. Они сидят рядом и все время переглядываются. Ирина пытается сосредоточиться — вопрос обсуждается очень серьезный, — но удается ей это с большим трудом и на короткое время.
— Но как так можно? — возмущается, вскочив со стула, Татьяна Терентьевна, — Как так мОжно? Взять — и закрыть! Детей — распихаем, взрослых — разгоним и устроим здесь притон разврата!
— Слышишь? — шепчет Ирина Вите. — Это про нас.,. Мы с тобой уже устроили притон...
— Надо бороться! — шумит, размахивая руками, Татьяна Терентьевна. — Сражаться! Я уверена — мы все как один человек, все педагоги, встанем и... и пойдем!..
— Куда? — с явной иронией спрашивает ее библиотекарь Ксения Аркадьевна, женщина лет сорока, в синем халате.
— Что — куда?
— Куда мы пойдем, Таня?
— Мы соберемся... дружно... мы выйдем на улицу!
— Так тебе же это именно и предлагают: выйди на улицу и... и иди по ней... подальше отсюда!
— Прекратите, Ксения Аркадьевна, иронизировать! — возмущается Татьяна Терентьевна. — Неужели вы не понимаете — все гибнет! Все рушится!
Как бы в подтверждение ее слов наверху раздается грохот, металлический скрежет, с потолка сыплется штукатурка.
— Не волнуйтесь, товарищи, это крышу начали ремонтировать, --- успокаивает всех Михаил Борнео-4 вич. — Сколько ходил, просил, умолял — хоть бы что! А вот новая хозяйка дала команду... час назад — и пожалуйста!
— Подождите, Михаил Борисович, — говорит Ксения Аркадьевна. — На детей взносы в Сбербанк. Выпускникам — квартиры. Сотрудникам, то есть нам с вами, — новые места работы... Я не знаю... может быть, в конечном счете это и не так плохо?
— Скажите, уважаемая Ксения Аркадьевна, как вы думаете, — со зловещей вежливостью спрашивает директор, — если все мероприятия мадам Коновало-вой осуществятся — значит ли это, что в России или хотя бы в нашей области больше не будет сирот? Матери перестанут оставлять своих детей в родильных домах? Не будет ребятишек, которых надо отнимать у извергов-родителей и где-то содержать и воспитывать? Как вы считаете?
— Ну конечно, нет, — говорит библиотекарша. — Конечно, сироты будут, и детские дома будут нужны. Но, Михаил Борисович!..
— Нет уж, простите! — кричит Зайцев. — Вы прекрасно знаете, что наш детский дом гарантирует — я не боюсь этого казенного слова! — гарантирует, что ребенок не просто вырастет относительно здоровым и кое-как закончившим школу, а станет личностью! Гражданином! Мы можем гарантировать, что наши воспитанники не станут бросать своих детей в родильных домах! Не станут грабить, насиловать, избивать беззащитны*! Не станут обирать стариков и глумиться над слабыми! Мы это гарантируем!.. — Он, здмолчав, собирается с мыслями. — Я знаю, что вы хотите сказать... Нынешние наши дети будут хорошо устроены и обеспечены... да, будут. А дальше что? Завтрашние сироты — их куда? Тоже — распихаем? Распределим? — Он опять на какое-то время замолкает. — В нашем доме, как вы знаете, — четыреста мест. Значит, четыреста детей могут жить в нормальных условиях. Я знаю, и вы знаете — есть детские учреждения, вполне достойные. А есть такие, что я бы тамошних так называемых педагогов лично бы перестрелял, и рука бы у меня не дрогнула! Детей бьют, морят голодом, превращают в малолетних проституток... обоего пола! Так вот,пока есть мы — четыреста детей спасены от этого! Потому что они здесь — а не там! И этого аргумента для меня достаточно, чтобы отстаивать наш детский дом любой ценой!
— Михаил Борисович, дорогой! — промокая глаза платочком, говорит Татьяна Терентьевна. — Мы с вами согласны! И Ксюшенька согласна, правда, Ксюша? Господи, да как же нас можно закрыть! Но вот только... что Же нам делать? Как бороться с этой бедой?
— Итак, товарищи! — Михаил Борисович встает. — Подведем некоторые итоги. Мы решаем сохранить наш детский дом и не принимать никаких предложений о его расформировании — что бы нам за это ни обещали! Мы объявим об) этом городским властям. — Он на какое-то время замолкает, вспомнив о главном представителе этих властей, с которым недавно насмерть разругался. — И мы попытаемся убедить наших воспитанников, и прежде всего — старших, в нашей правоте. При этом — жизнь продолжается, учебный процесс — тоже. И пускай состоится встреча со знаменитыми людьми! Детям это, безусловно, интересно, и полезно, да к тому же их как следует угостят, подарки принесут — зачем отказываться!..
...Надо отметить, что во время педсовета по всему детдому разносился грохот и металлический лязг работы шли полным ходом. Вот и сейчас с потолка в очередной раз сыплется штукатурка.
— С войны не ремонтировали... — говорит Михаил Борисович, невольно взглянув наверх. — Там, по-моему, еще от бомбежек дыры остались... кое-как залатали в свое время, все отвалилось... Ой, Господи... Татьяна Терентьевна, поговорите со Светой, это мысль хорошая... Все, товарищи! Спасибо!
Педагоги начинают расходиться.
— Не нравится мне все это, — тихо говорит Витя Ирине, направляясь к выходу из столовой.
— Вот это? — Ирина показывает на себя.
— Я про события ваши...
— Витя, — шепчет Ирина, делая для окружающих вид, что смотрит в другую сторону. — Витя, мне очень стыдно... но я ничего не соображаю... я рядом с тобой просто разум теряю... у меня голова кружится... пойдем к тебе, а?
В этот момент в конце коридора Витя замечает Капитошу.
— Слушай, — говорит он Ирине, — иди ко мне, там открыто, а я сейчас у Вовы спрошу одну вещь... Может, он организует, что бы мне, пардон, белье выдали... трусы, носки и майку...
— Давай купим! — смеется Ирина.
— Зачем? -г- удивляется Витя. — Пусть выдадут! Иди, я сейчас!
Он нагоняет Капитошу.
— Вова, привет! Ты чего? — Витя замечает, что Капитоша сильно расстроен и озабочен. — Что случилось?
— Светка плачет, — нехотя сообщает Капитоша. — Со своим Костей поругалась и лежит на кровати, плачет... Я ей говорю: «Да плюнь ты на него, тебя же в актрисы берут, чего тебе еще надо, дура ты?* Нет, — говорит, — люблю...* — и плачет. Вот, иду в столовку, чай ей возьму... А ты чего хотел, дядя Витя? Или так просто?
— Ладно... раз ты занят...
— Да говори — чего надо?
— Телеграмму можешь отправить?
— Давай. Кому?
— А вот... — Витя достает из кармана листок, Дает Капитоше. Тот читает текст — и столбенеет.
— Семеновой Марии Сергеевне! — говорит он наконец. — Ты с ней знаком, что ли?
— Вова, — Витя уже жалеет о том, что завел этот разговор. — Понимаешь... ну, когда-то был знаком, сто лет назад... У нее сегодня день рождения... она здесь, решил поздравить...
— Не получится, — говорит Капитоша, отдавая Вите листок.
— Почему?
— Я все прошлое лето на почте работал, газеты разносил и письма... ихнюю систему знаю... нельзя в том же городе посылать... у нас же один телеграф. Как они сами себе отправят? Бывало такое, люди приходили и тоже поздравить хотели кого-то... нельзя.
— Верно! — соображает Витя. — Ах ты, черт!..
— А давай я так отнесу! — предлагает Капитоша. — Прямо в руки отдам, и все... Тем более я тоже с ней знаком...
— А спросит — откуда, чего? — сомневается Витя.
— А спросит — я правду скажу: подошел незнакомый дядя, попросил передать, сам исчез куда-то, куда — не знаю!.. Сейчас, Светке чаю принесу и на вокзал сбегаю... Иди, дядя Витя, — подмигивает он. — Ждут тебя! Вот взял бы, — Капитоша переходит на занудно-воспитательский тон, — да и женился на ней, на Ирине Семеновне нашей, была бы у тебя семья, дети, а то смотри — ты пожилой уже, а болтаешься, ни кола ни двора, мало ли чего у тебя в жизни было, я не спрашиваю, но все равно — сколько можно так, одному, скоро старый будешь!..
Витя, улыбнувшись, хлопает Капитошу по плечу и идет в сторону своей комнаты, а Капитоша, продолжая бубнить себе под нос, направляется в столовую.
На двадцатом километре от Зареченска идут поисковые работы. Вдоль полотна движется сапер с миноискателем, другой — с противоположной стороны. Невдалеке стоят Синицын и Самошин. Они ругаются, и, похоже, довольно давно.
— Ты отдаешь себе отчет, — свистящим шепотом спрашивает Синицын, — что ты мне предлагаешь? Это же уголовщина прямая!
— Стоп, стоп! — просит лейтенант. — И не говори, чего не понимаешь! Твои саперы на двадцатом километре в результате упорных поисков нашли самодельное взрывное устройство! Молодцы! Подполковник Синицын, который так хорошо все организовал, — тоже молодец! С повышением по службе! Все!
— Нашли устройство, которое молодец Синицын сам же и подложил! — саркастически усмехается подполковник. — Да еще сам и сделал!
— Вася, брось! — морщится лейтенант, — Не пстлпай и позу! Глпииос — что? Чтобы никто ничего не узнал, кроме того, что мы захотим. Да? Ну так не звони на эту тему с монастырской колокольни — никто ничего и не узнает,,.
— А что это за тип? — спрашивает подполков-Ник. — Которого ты посадить собираешься?
— Тебе не все равно?
— Человек все-таки...
— Да му... бродяга. Бомж. Ему в тюрьме лучше, чем на воле. — И потом — ну нашли у него детали для изготовления самодельной мины, Ну и что? Он, не он — поди докажи!
— Ты мне не вкручивай! — хмурится Синицын. — Думаешь, если я не юрист, так вообще уже ничего не соображаю? Я нашел мину, а ты у человека в шкафу — от нее детали. И он — ни при чем! Как же!..
— Пойми, Вася, — помолчав, говорит лейтенант. — Вот я тебе скажу сейчас одну вещь, которую ты знаешь, конечно... но, видимо, считаешь не очень важной... А зря. Так вот, Вася... жизнь у человека — одна. Все! Теперь я молчу, а ты — переваривай этот факт. И заодно прикинь — как ты этой своей единственной жизнью распоряжаешься, сколько получаешь, где живешь... А главное, сообрази, что есть ведь и другая жизнь, и она там, а ты здесь... и можешь здесь и остаться... А эта история с миной — шанс, скорей всего — единственный в твоей опять же единственной жизни. Прикинь, кто в этом поезде едет и кого ты спасаешь!.. И я тоже, друг Вася, все это прикидываю... А если кто-то при этом в тюрьму сядет, то, как говорится, его проблемы... Тем более еще раз тебе повторяю, ого жома не зарыдает, дети не закричат: «Папа, где ты?* — по причине отсутствии таковых,., и общество не расстроится, и государство переживет,,. Думай, Васенька... думай...
Лейтенант садится в милицейский «газик* и уезжает. Синицын, задумавшись, смотрит ему вслед.
Я .Мария Сергеевна Семенова и ее ассистентка Мила отмечают день рождения. Они сидят вдвоем и, похоже, принцип «а хотя!..» реализован уже в достаточной степени.
— Представляешь, Милка, — рассказывает Мария Сергеевна, размахивая рукой с сигаретой. — Вот начало картины. Снег. Огромное, бескрайнее снежное поле... Снимем так, знаешь, снизу, чтобы за горизонт уходило... поземочка... звучок дадим, посвист... В общем — ощущение простора, вне политики, вне истории, вне времени! Степь. Заснеженная степь! Россия! И медленно-медленно зажжем вдали один огонек, второй, третий... еще, еще, ближе огоньки, свет даем, проявляются дома... и выясняется, что это двор современный, кругом многоэтажки, люди какие-то пошли... Вот что было — и что стало!.. Ничего?
— Ничего, — кивает Мила. — Все равно это, конечно, в корзину, но по мысли — ничего...
— Почему — в корзину?
— А потому что, извини, в лоб уж больно!.. Не
искусство, а декларация! Бабах!
— Ну, знаешь! — Мария Сергеевна собирается вступить в спор, но в этот момент раздается стук в дверь.
— Да! Войдите!
Входит Капитоша.
— Добрый вечер! — говорит он. — Меня проси-, ли передать...
Он подает Марии Сергеевне лист бумаги.
— «Поздравляю, желаю счастья и успехов... Витя», — читает Мария Сергеевна. — Сподобился-таки... Подожди! — Она разглядывает листок. — Это не телеграмма... Где ты это взял?
— Мужчина ко мне подошел, — говорит Капитоша. — Попросил передать... кто такой, не знаю... я согласился, сказал — передам, он и ушел... а я — к вам...
— Когда это было? — спрашивает Мария Сергеевна.
— Да вот... как... ну, полчаса... или час...
— Значит, он не уехал, — тихо говорит Мария Сергеевна, смотря на растерявшуюся Милу. — Он не уехал, Милка... он где-то здесь... рядом...

Конец восьмой серии

0

10

ДЕВЯТАЯ СЕРИЯ
Мария Сергеевна по-прежнему смотрит на телеграмму, которую принес Капитоша.
— Он где-то здесь, Милка, — повторяет она. — Рядом...
Капитоша вежливо молчит.
Мария Сергеевна решительно кладет листок на стол.
— Хорошо, — очень спокойно говорит она. — Что я, в конце концов, бегать за ним должна по всему Зареченску? Случайно оказался здесь, решил меня поздравить — традиция... Телеграмму в поезд не послать, попросил первого встречного. — Мария Сергеевна изо всех сил сдерживается, чтобы не заплакать или не кинуться немедленно искать Витю. — Выполнил, так сказать, гражданский долг... Здесь он или за тридевять земель — какая, собственно, разница... Ты меня извини, ради Бога, — это Капитоше. — Я забыла, как тебя зовут...
— Капитонов Владимир Иванович...
— Спасибо тебе, Владимир Иванович... Если случайно встретишь этого человека, — Мария Сергеевна указывает на телеграмму, — поблагодари за поздравление, скажи, что у меня все в порядке... Странно, что милиция так опростоволосилась, и что за свидетели были?..
— Ты видела этих свидетелей? — усмехается Милка. — Светлый день, а у них уже глаза на затылке... перепутали!..
— Наверное, — соглашается Мария Сергеевна. — Бери, Владимир Иванович, шоколадку... Кстати! — вспоминает она. — А где твоя подруга? Где Света?
— Да вон, на перроне — улыбается Капитоша. — Когда мне телеграмму мужик-то передал, стало надо к вам идти, я сразу — за Светкой... Пошли, говорю, вместе, если такой повод есть!.. Мало чего!
— А почему она с тобой не зашла? — спрашивает Мария Сергеевна.
— Неудобно ей....
Так повод же есть!
— Переживает. — Капитоша переходит на таинственный полушепот. — Ей жених ее, Костя, условие поставил — или он, или кино! Не хочет мужем кинозвезды быть! Вот она и мучается — и Костю любит, и в кино сниматься охота! Я ее для чего и приволок! Вы ей скажите — берете ее или как, а то она, бедная, извелась совсем!
— Понятно... знакомо до боли, — невесело улыбается Мария Сергеевна. — Позови ее, Владимир Иванович! Поговорим...
Капитоша, кивнув, исчезает.
— Надо Вовку Каретникова к этой Светке подключить! — подмигнув, предлагает Милка. — Сразу про всех своих женихов забудет! — Она встает, идет к двери. — Скажу ему, чтобы подключился, а там видно будет!
Она выходит. В дверях сталкивается с Капитошей и Светой.
— Здравствуйте, — говорит Света. — Мне Вова сказал...
— Да-да, проходи, садись, — приглашает Мария Сергеевна. — Шоколадку бери... Значит, послушай!..
— Нет... вы извините... — вежливо, но твердо говорит Света. — Можно, сначала я скажу, а потом уже... Спасибо вам большое, Мария Сергеевна... но только я не буду!..
— Светка! — кричит потрясенный Капито-ша. — Ты что? Рехнулась? Я из-за тебя!.. Другая жизнь перед тобой, а ты!..
— Подожди, Капитоша! — просит Света. В этот момент в купе входят Милка и Володя Каретников.
— Здрасьте, кого не видел! — говорит он. — Звали?
— Сядь, послушай... Ну-ну, Света, и дальше?
— Ну и вот... -1- продолжает Света. — Короче.^, у меня есть причины...
— Это Костя твой — причины? — вопит Капитоша. — Да на черта он тебе сдался? Да таких, как он!..
Милка в это время переглядывается с Каретниковым — «мол, я тебе говорила!..».
— Подожди, Вова! — почти кричит Света. — Я его люблю, поймите! — говорит она Марии Сергеевне. — Если я сниматься буду... я не знаю, может, вы меня еще и не возьмете... но вдруг... я сниматься буду, потом учиться... мне с Костей расстаться придется... а я не хочу... я люблю его...
Мария Сергеевна все это время внимательно разглядывала Светочку с точки зрения ее пригодности на роль. Поэтому теперь она искренне расстроена.
— Жаль. — Мария Сергеевна закуривает. — Очень жаль... Я вот смотрю на тебя, Света, и все больше убеждаюсь, что ты очень и очень нам подходишь... Ты могла бы быть не хуже Ларисы Корецкой... Не обижайся на это «не хуже», Лариса — профессионал, любимица публики... но Лариса сниматься не может, ждет ребенка... жаль... очень жаль!..
Света встает.
— Извините... я время у вас отняла, и вообще... спасибо вам большое... извините...
Капитоша, страшно расстроенный, тоже встает.
— Слушай, Света, — небрежно говорит вдруг Каретников, — У тебя есть полчасика свободных?
— А что? — внутренне напрягается Света.
— Да у меня в купе, откровенно говоря, хлев... бутылки, окурки, жратва недоеденная... может, зайдешь, наведешь порядок? Я заплачу тебе, сколько скажешь!..
Каретников говорит это спокойно, вежливо, почти не глядя на Свету.
— Ты!.. — Света заливается краской. — Я тебе что — уборщица?
— А что такого? — искренне удивляется Володя. — Ну — уборщица!.. Ничего страшного... работа как работа... Ну, согласна?
— Ты зачем это говоришь? — в упор смотрит на него Света. — Зачем? Ты мне что-то объяснить хочешь — да?
— Ага! — соглашается Каретников. — Я тебе хочу объяснить, что ты идиотка!
— Ну конечно! — кричит Света. — Упускаю такой шанс, другие всю жизнь мечтают, а я! Ну давай! Только при чем тут твое купе?
— А представь, — предлагает Каретников, — что ты всю жизнь убираешь чужие купе, квартиры, кабинеты... Или — всю жизнь, каждое утро, заходишь в класс и учишь детей литературе или математике...или сидишь в Кремле и работаешь президентом нашей великой и необъятной Родины!.. Вроде не уборщица... Ну как? Нравится?
Света молчит.
— Или, — продолжает Каретников, — сидишь ты всю жизнь дома, растишь своих детей, ждешь с работы своего... как его, ну — мужа... смотришь по вечерам телик... потом ложишься спать, чтобы утром проснуться — для чего?
Капитоша, Милка и Мария Сергеевна следят за происходящим с напряженным ожиданием. Похоже, Каретников попал в болевую точку.
— Ну и что ? — кричит Света. — Что здесь плохого — детей воспитывать?
— Ничего плохого, — тихо, но с большой внутренней силой говорит Володя. — И уборщицей быть, и учительницей — ничего плохого. И президентом России — тоже ничего плохого. Только это все не для Тебя! Не для меня — и не для тебя! И ты это знаешь! Я тебе честно скажу. — Он садится на диван, закуривает. — Меня Людмила Евгеньевна, — он кивает на Милку — позвала, чтобы я тебя покорил, чтобы ты в меня влюбилась и про своего парня забыла!.. Не обижайся — она о деле думает. Но я решил — чего я буду!.. Влюбишься в меня — ради Бога! Хоть сейчас... Но ты пойми... вернее, не пойми — а перестань себе врать! Не сможешь ты быть ни уборщицей, ни президентом, ни женой — в смысле только женой! Не сможешь! При-этом — учти — мне на тебя, по большому счету, наплевать! Ты мне — никто!
— Ты мне тоже! — вспыхивает Света.
— Правильно! — охотно соглашается Каретников. — Я, как мы все, о деле беспокоюсь! Мне партнерша нужна хорошая — вот я тебя и убалтываю! Плюс — выполняю поручение. — Он кивает на Милку. — Только по-другому! Но при этом я правду говорю!
Света молчит — слова Каретникова заставили ее задуматься.
— Послушай, Света, — говорит наконец Милка. —Я тебя не уговариваю... то есть уговариваю, конечно, но ты думай сама... Я в девятнадцать лет замуж вышла... первый раз. У нас семья была интеллигентная, отец — профессор консерватории, мать — на виолончели играла в оркестре Театра оперетты... И в меня влюбился один скрипач... двадцать семь лет, лауреат международного конкурса... Уже!.. Очень хороший человек... порядочный и влюбился до ужаса... И мама мне все время говорила — соглашайся, от добра добра не ищут, надо устраивать жизнь... И я решила — ну что я буду, в конце концов!.. Вроде я его и люблю... Поженились... Чем кончилось — понятно... Я к чему это все... нельзя себя обманывать. И нельзя свою жизнь строить по принципу «Сойдет, образуется! Как все, так и я»... Это ведь твоя жизнь, не чья-нибудь... Я после нашей с этим скрипачом первой ночи из дому ушла, поехала в общагу консерваторскую, напилась там до поросячьего визга и со всеми подряд пере... — Она умолкает, оглянувшись на Ка* питошу. — Потому что я как представила, что каждая ночь будет, кар эта... всю жизнь!.. И вот, понимаешь — и замуж нельзя выходить по принципу «сойдет, образуется», и дело свое нельзя так выбирать... Всю жизнь будешь мучиться... А мужа, кстати, проще сменить, чем профессию... Бывает, есть мечта — и не получается ее достичь. Ну не выходит. Я вот хотела быть актрисой — не вышло. Не одарил Господь... Но самой себе крылья подрезать — это ты меня извини!..
— А первая любовь, кстати, тем и хороша, — подмигивает Каретников, — что она первая. То есть не последняя!.. Даже не вторая!
— И потом, — вмешивается наконец Мария Сергеевна, — почему твой жених такое крепостное право устанавливает? «Или я, или кино» — это что за постановка вопроса? У многих актрис мужья не актеры, а совсем из других сфер деятельности — и ничего!
— В общем, — подводит итог Милка, — уговорили?
Света, помолчав, кивает.
— Слава Богу! — Милка подмигивает Марии Сергеевне. — Слушай. А может, тебе прямо к нам и переселиться?
— Как это? — не понимает Света.
— Все равно надо в Москву ехать — костюмы шить, грим пробовать, да и съемки в Москве начнутся... Оставайся. Дадим тебе купе отдельное — и живи!
— Нет, я так не могу! — пугается девушка. — Мне надо директору нашему сказать... с ребятами попрощаться и вообще... Нет, так нельзя!
— В общем, правильно... — неохотно соглашается Мария Сергеевна. — Значит, Света, мы рассчитываем на тебя! Никого больше не ищем, не пробуем — так?
— А я правда гожусь? — задает Света главный для себя вопрос.
Все — кроме Капитоши — разражаются хохотом.
— С этого бы и начинала! — смеясь, говорит Каретников. — А то — «люблю», «личные причины»,.. Ты любишь меня, Светка! — Он говорит это так искренне, что девушка не сразу понимает, что это — игра. — Ты ведь любишь меня, правда? Именно обо мне ты мечтала всю жизнь... так?
— Да. — На глазах Светы наворачиваются слезы. — Да! И не волнуйся — это не важно, что ты на сорок лет старше и у тебя отнялись ноги! Ты молод душой — это главное!
Каретников, на секунду обалдев, сгибается от хохота. Милка, переглянувшись с Марией Сергеевной, показывает большой палец.
— Я пойду. — Света встает. — Пойдем, Вова...
— А твой парень, если любит, должен понять, — замечает Каретников. — Вот меня кто ни полюбит — сразу понимает, что я прежде всего — артист. Кого не устраивает — счастливо оставаться!
— До завтра, — прощается Капитоша. — Вы не волнуйтесь — я ее приволоку, что бы ни было!
Света и Вова уходят.
— Сволочи мы, откровенно говоря, — замечает Мария Сергеевна.
— Почему? — удивляется Милка.
— Поманили девочку, уболтали, она все бросит, жениха своего пошлет — а потом выяснится, что она не годится. Мы же ее не пробовали толком...
— Что делать! — пожимает плечами Каретников. — Лотерея! Хочешь выиграть — рискуй! Хочешь очень много выиграть — рискуй всем, что имеешь!
— Ага! А тут какой-нибудь случайный человечек купит один билет от нечего делать — и главный выигрыш сорвет! — замечает Милка. — Ты-то, Вовка, чем рисковал? Дал тебе Господь талант — вот и все! И весь твой риск!
— Не скажи! — возражает Каретников. — Завтра меня сниматься не позовут — и куда? Что я умею? Шофер — баранку крутит, рабочий — детали делает. А я — чего? Я — ничего... Кстати, Мария Сергеевна, обратите внимание — не пью! Готовлюсь!
— Молодец, — думая о своем, говорит Семенова, — Садись, посиди... день рождения у меня...
— По такому поводу! — Каретников потирает руки и всячески оживляется, но тут же, подмигнув: — Шучу. Нет. Все!..
Милка и Мария Сергеевна чокаются, Володя поднимает свой стакан, но не пьет.
Витя и Ирина сидят за столом в Витиной комнате и едят из одной тарелки картошку. Они, видимо, недавно встали с постели — Витя в майке и тренировочных штанах, Ирина в традиционной униформе любовницы — в Витиной клетчатой рубашке.
— А можно я еще выпью? — Ирина наливает себе мартини. — Ты не хочешь?
— Ну, давай...
— Я могу теперь назвать тебя — Витька, — задумчиво говорит Ирина. — Витька... О чем ты, Витька, думаешь?
— Я, Ирка, о тебе думаю. Честно. Какая ты молодая и красивая.
— Ну и что придумал?
— Да нет, вру. Не о тебе. Я думаю о том, что директор сказал... что ваш детдом расселяют и все такое... Плохо это...
— Нет, — решительно заявляет Ирина. — «Витька* мне не нравится. Я тебя «дядя Витя* буду звать! Ты, дядя Витя, прав!
— Думаешь?
— Конечно. Мне с тобой так хорошо — просто ужас! До сих пор голова кружится. Как же ты можешь быть не прав! Ты всегда будешь прав!
— А стану старенький, ни на что не способный? — подмигивает Витя. — Тогда как?
— А тогда тут же станешь не прав. Во всем! Это я по телику смотрела передачу случайно... про семейные проблемы... и там один мужик сказал: «Жена, — говорит, — перестала меня понимать!» Вот теперь мне все ясно! Он перестал ее... — Ирина фыркает от смеха, — а она перестала его понимать!
— Только теперь тебе ясно? — улыбается Витя.
— Я же ничего не знала, — уже серьезно говорит Ирина. — Я дожила до двадцати шести лет — и ничего не знала... Причем у меня были...
- Помолчи — вдруг резко и грубо говорит Витя. Ирина умолкает, испуганно глядя на него.
— Есть простой закон. — Витя смотрит в сторону, вертя в пальцах вилку. — Хочешь, чтобы твоя любовь — со мной или с кем-нибудь — продолжалась, никогда о прошлом не рассказывай. Никогда, ничего! Поняла?
— Ты меня напугал, — вздыхает Ирина. — Но... прости... я замужем была...Ты ведь убедился, извини, это же было!
— Это — пожалуйста! — неожиданно улыбается Витя, — Вот такой существует парадокс мужской психики. Про мужа — рассказывай, причем что угодно! Муж не мужчина, вот как-то так получается! Но про кого-то еще — молчи!
— Интересно, — задумывается Ирина, — почему так? Нет, мне и рассказывать нечего!..
— Вот правильно!
— Да нет, честно! Мой супруг — писатель — у меня так охоту отбил... я думала — на всю жизнь! Правда! А вот если бы ты про своих баб стал рассказывать — я бы спокойно слушала, и ничего!..
— Мужики вообще по-дурацки устроены в смысле мозгов, — улыбается Витя. — Я должен быть, с одной стороны, самым первым, но в то же время — самым лучшим... а как можно быть лучшим, если сравнивать не с кем? Но если есть с кем сравнивать — а вдруг я не лучший? А если единственный — тогда... Тьфу, запутался!..
— Ты первый, единственный и самый лучший! — заявляет Ирина. —Клянусь!
Она, встав по стойке «смирно», отдает пионер» ский салют.
— А ты меня не бросишь, дядя Витя?
— Брошу.
— Ну вот!.. Почему?
— Ну а что делать? Видишь — уходить надо, разгоняют ваш детский дом, жить негде!..
— Может быть, еще и не разгонят, — задумывается Ирина. — Жалко...
— Разгонят, и правильно — город надо переделывать. Никуда не денешься...
— Слушай, — оживляется Ирина. — Тебе же Севка Самошин... ну, лейтенант, милиционер, предлагал! Работай у них инструктором, они комнату дадут, а то и квартиру... Будем с тобой жить!
— Не будем мы, Ирка, с тобой жить! — помолчав, замечает Витя.
— Почему?
— Потому... Есть такое выражение, отвратное, но верное, к сожалению: «Надо устраивать свою жизнь».,. Так вот — тебе надо устраивать свою жизнь... и не на неделю, не на год... Тебе двадцать шесть? Значит, ты должна устроить себе приблизительно лет пятьдесят!.. Ну, будем мы с тобой жить в комнате, в общаге милицейской... ну, лет через десять — в квартире... Ты в Париже была?
— Нет...
— Ну вот... И в Лондоне не была... и в Нью-Йорке... а если со мной останешься — то и не бу1 дешь... Представь себе — Париж!.. А? То-то... Хорошо тебе со мной... да, наверное... но нельзя всю жизнь и постели провести!.. Надоест. Тебе же первой! Захочется друзей, круг знакомств иметь,общаться... в свет выходить... жить захочется! Что — не так?
— Мне уйти? — спрашивает Ирина.
— Если честно — хорошо бы!..
Ирина молчит, она заметно обижена. Видно, что она не ожидала в такой момент разговора, подобного холодному душу.
Она встает, подходит к Вите и очень серьезно показывает ему фигу, поднеся пальцы к Витиному носу.
— Не уйду я, — заявляет она. — Ты, конечно, прав... но ты ведь все в будущем времени говоришь?.. «Захочется, надоест»... Надоест — уйду. Но мне же пока не надоело!
Они обнимаются.
— Дядя Витя, я тебя люблю, — шепчет Ирина. —
Я тебя сразу полюбила, как только увидела, с первого взгляда... Давай с тобой будем жить... не бросай меня, не уходи... я маленькая, глупая, я не умею ничего, тебе со мной интересно — так скажи, а при чем тут Париж!.. Может быть, и нет никакого Парижа, а мы с тобой — есть...
— Дядя Витя, ты дома? — слышится под дверью голос Капитоши. — Можно к тебе?
Витя и Ирина отодвигаются друг от друга.
— Заходи, Вова! — торжественно заявляет Ирина. — К нам — можно! Мы — дома!
Тут Ирина, вспомнив, что на ней только мужская рубашка, молниеносно ныряет под простыню, и в этот момент входит Капитоша. Он сильно озабочен и на перемещения учительницы литературы не обращает внимания.
— Слушай, дядя Витя... — Капитоша присаживается к столу. — Я отнес, все нормально, — говорит он тихо, отвернувшись от Ирины. — Слушай... а правда это? Ну, что расселяют нас?
— Правда, — кивает Витя.
— Да, Вова, правда, — говорит Ирина. — У нас был педсовет, директор объявил...
— Ребята знают уже, — замечает Капитоша. — Я думал — туфта или не поняли они... И что деньги на каждого положат в банк, жилье дадут, все такое?
— Да, — подтверждает Витя.
— Не обманут?
— Вряд ли!.: У этого проекта, я так думаю, много противников, только и ищут, к чему бы придраться...' Если выяснится, что тут обманутые дети фигурируют, — такой будет скандал!.. Никому это не надо! Нет, вас всем обеспечат, тем более что деньги-то на это ничтожные нужны в сравнении со всеми другими расходами. Не волнуйся...
— Да... я же и говорю, — с досадой заявляет Капитоша. — А они!.. Слушай, дядя Витя, пойдем, а? Ничего такого страшного, просто... пойдем, а?
— А что случилось? — насторожившись, спрашивает Ирина.
— Да так... плачут они... в третьей палате... Директор там, еще взрослые — и все равно... Может, ты как-нибудь воздействуешь...
Витя встает, Капитоша — за ним.
— Идите, я сейчас! —• говорит Ирина им вслед.
Капитоша и Витя идут по коридору.
— Слышь, дядя Витя, — говорит Капитоша, — я твою записку отдал, она сначала так... ну, заволновалась, а потом говорит — чего, говорит, я за ним буду бегать, не хочет — не надо... ну и все, в общем... А ты с ней хорошо знаком?
— Ну... неплохо....
— .Как думаешь — не обманывает? Она Светку обещала, .что на роль возьмет, Светка от своего парня уходить хочет... Не обманывает, если обещала?
— Не знаю, Вова... ручаться не могу...
Они доходят до третьей спальни, заходит внутрь.
Это спальня мальчиков младшего возраста, семивосьми лет. А в спальне около двадцати кроватей, на них — малыши, почти все плачут. Между кроватями бегают Михаил Борисович, несколько старших ребят и девочек — среди них Света, — которые пытаются успокоить детей.
На вошедших Витю и Капитошу малыши не реагируют.
— Вот так вот весь вечер, — говорит Капитоша Вите. — мы со Светкой пришли, а тут., боятся они, ехать на новые места не хотят... к нам привыкли, и вообще...
Несмотря на всеобщие усилия старших, плач не прекращается. Почти никто, из детей не голосит, не рыдает, ревом назвать это нельзя — они плачут тихо, как взрослые, когда случается большое, настоящее горе.
Витя, оглядев спальню, растерянно переглядывается ЗКапитошей.
— Господи! — За ними появляется запыхавшаяся Ирина. — Может быть, врача? Хотя!..
Вдруг Витя резко хлопает в ладоши.,
— Ап! — кричит он и хлопает еще раз.
Привлеченные хлопком, малыши перестают плакать.
— Ап! Алле! — снова кричит Витя и, приветственно взмахнув руками, делает на узком пространстве между кроватями акробатическую связку. Спальня довольно длинная, поэтому Витя успевает до противоположной стены «уложить* и двойное сальто, и фляк, и сальто назад...
Остановившись, он снова взмахивает руками, кричит что-то приветственное и катится обратно «колесом*. «Колесо» получается как живое — оно останавливается на полпути, едет назад, снова вперед, закатывается между кроватями, выезжает обратно...
Оказавшись наконец на том месте, откуда он начал «связку», Витя снова выбрасывает руки вверх и кланяется.
Позабыв про слезы, малыши смеются и аплодируют.
— А теперь — фокусы! — провозглашает Витя.
— Кто хочет увидеть волшебную страну, где сбываются мечты? Поднимите руки!
Руки поднимают все.
— Легли на спину, — велит Витя, по-факирски завернувшись в покрывало, сдернутое с ближайшей свободной кровати. — Закрыли глаза — раз, два, три! Смотрите вперед, глаз не открывайте!.. Появляется берег, видите — золотой песок, зеленые пальмы, это чудесный остров, вокруг синее море, шумят волны, плещутся о берег, они шумят, одна волна, вторая, третья, четвертая...
Малыши спят. Витя, облегченно вздохнув, выходит из спальни, остальные — за ним. Последний — Капитоша — гасит свет.
— Лихо ты, дядя Витя! — восторгается Капитоша в коридоре.
— А я, кстати, полгода в цирке работал акробатом... лет десять назад, — смеется Витя, прислушиваясь вместе с директором, не плачет ли кто-нибудь в спальне. — Такая разъездная контора была... Помню, раз, в Сургуте... пора начинать, а из всего цирка трезвых только двое — я и медведь... а детское представление, полный зал, детишки шумят... пришлось нам с мишкой все первое отделение самим работать...Потом фокусник, Владимир Ильич... — ага, так и звали! — в себя пришел, подключился...
— А ну-ка, Света, посмотри? — просит директор.
Света, осторожно приоткрыв дверь, заглядывает в спальню.
— Спят! — сообщает она.
Но дверь тут же открывается, из нее выглядывает мальчик, один из обитателей спальни.
— Дядя Витя, — зовет он. — Послушай!
— Ты чего не спишь? — грозно говорит Витя. — А ну — в кровать!..
— Я сейчас... Знаешь что? Научи нас драться.
— Чего? — не понимает Витя.
— Научи нас драться, — повторяет мальчик. — Ты же умеешь... Я тогда на базаре был вместе с Вовкой, видел...
— Ну и что? Чего вдруг?.. Спортсменом хочешь быть?
— Нас в другие дома распределяют, — поясняет мальчик, — кого куда... Там бить будут, издеваться... мы хотим, как ты, чтобы — раз! — Он неловко взмахивает кулачком. — И отстали, не били больше...
— Да почему? — Витя приседает перед малышом на корточки. — Почему — бить? С чего ты взял? Никто вас не будет бить, ты что?
— А ты Петьку спроси. — Мальчик указывает куда-то в глубину спальни. — Он у нас недавно, из другого детдома... говорит — там били... Научи, а?
— Послушай, — Витя берет мальчика за плечи, — послушай и другим скажи. Никто и никогда вас бить не будет. Никогда и нигде. А если только попробуют — я приду и сам лично головы им поотрываю. Я это умею — ты видел. Ничего не бойся. Иди спи!
Малыш, вздохнув — Витины слова его не очень успокоили, — уходит в спальню.
— Вот, — тихо говорит директор, указывая на дверь спальни, — вот!..
На его глазах выст/пают слезы, руки сильно дрожат. Повернувшись, он идет по коридору к своему кабинету.
Витя в тревоге смотрит на Ирину, потом — на Капитошу.
— По-разному бывает, — замечает Капитоша. — Куда попадешь... Я-то здесь вырос, сколько себя помню — тут живу... а приходили ребята из других домов... Бывает, где и ничего — и кормят, и не особо трогают... а есть!.. — Он, махнув рукой, умолкает.
— А кто, интересно, — спрашивает Витя, — будет это решать? Куда конкретно посылать детей? В какие именно заведения?
Ирина пожимает плечами.
— А информация имеется? — продолжает Витя. — Где что творится? Где, как Вова говорит, «ничего*? А где — «чего*? Можно это узнать?
— Видимо, можно, — задумывается Ирина. — Кстати, может быть, в милиции это знают? Надо у Севы спросить!
— Не спросить, — жестко говорит Витя, — а потребовать, чтобы взял под контроль! И никаких расселений, пока четко не будет известно — что за место, как таМ дети живут, и все такое!
— Витя, — Ирина видит, что Витя сильно взвол-, нован, — мы, конечно, поговорим с Севой... но потребовать'.. И потом — видишь, все решается очень быстро, за несколько дней — помнишь, директор говорил? Я боюсь, что...
— А ты не бойся! — очень спокойно говорит Витя. — Пока все не выясним как следует — никто никуда не поедет!
Кивнув ребятам, Витя идет к себе, Ирина — за ним.
— Как-то это все, — вздыхает Света, — нехорошо...
— Чего нехорошо? — спрашивает Капитоша.
— Мы — ладно, мы — взрослые... а малышей жалко... Такого дома, как у нас, нет больше... Куда они поедут... уже все подружились, и к нам привыкли, и мы к ним... они все хорошие... маленькие...
На глазах у Светы наворачиваются слезы.
— И откуда эта проклятая мина взялась? — почти кричит она. — Так бы уехал этот чертов поезд через две минуты, а мы бы домой пршли и жили бы, как раньше!..
— Зато тебя, видишь, в кино берут, — возражает Капитоша, — а так режиссерша и не узнала бы про тебя!
— Вовка! — тихо говорит Света. — Я вот — ты слышал — отказывалась, все такое... а мне знаешь как хочется сниматься... Я, по-моему, уже и Костю как-то не так люблю... нет, люблю, конечно!.. А когда сегодня Володя Каретников мне в глаза посмотрел! Я понимаю — играет, артист, плевать ему на меня, и все равно! Будто прямо в душу!..
— А я про что? — замечает довольный Капитоша, переходя на любимый занудно-педагогический тон. — Я всегда говорил — плюнь ты на своего Костю с высокой башни, ничего в нем нет хорошего, таких, как он, везде и всюду...
Они уходят по коридору, при этом Капитоша продолжает бубнить.
В это время Ирина и Витя продолжают обсуждать возникшую ситуацию.
— Черт его знает! — рассуждает Витя, расхаживая взад-вперед по комнате. — С одной стороны, конечно, надо все эти реформы устраивать. Это — без вопросов! С другой стороны — не такой же ценой! Привет от Федора Михайловича!
— ©т кого?
— От Достоевского!
— Ах да! — соображает Ирина. — Может ли всеобщее счастье быть достигнуто ценой слезы ребенка!..
— А что сам Достоевский по этому поводу говорил? Я уж и забыл...
— А ты у Машки спроси! — равнодушно советует Ирина.
— А при чем тут Машка ?
— Ой, не надо!.. Неужели ты про нее не вспомнил? Ведь это — первое, что тебе в голову пришло! До всякого Достоевского...Такой повод увидеться вдруг возник! Машка связана с банкиршей... как ее... Коноваловой, может попросить отложить расселение или еще чего-нибудь... И придешь не просто, а по делу... Что — не так?
— Да, — помолчав, соглашается Витя. — Но ведь это разумно!..
— Подумал об этом? — спрашивает Ирина.
Витя кивает — «да».
— Ну вот и иди... у тебя есть серьезная причина — сложные отношения с Федором Михайловичем... обсудите... Ты ведь пока к ней не сходишь — не успокоишься! Так иди!
— А пошли вместе? — вдруг говорит Витя.
— Ты что? Зачем?
— Машка и вправду многое может... а ты — педагог, член коллектива!..
— Не стыдно тебе? — невесело улыбается Ирина. — Такой сильный и такой трусливый... Один-то боишься идти?
— Боюсь...
— А чего боишься? «Я встретил вас, и все былое...»? Да?
— Да или не да — а идти к ней придется... Это и на самом деле выход...
— Ну вот и иди.
— Сейчас?
— А почему нет? — Ирина смотрит на часы. — Время детское...
— Пойдем вместе, а? Ну серьезно!.. Быстрее будет, кстати! Не придется в воспоминания ударяться! Пойдем!
— Нет, — качает головой Ирина, — а зачем же она милицию подключила тебя искать? Севочку нашего? Иди, дядя Витя! А я буду тебя ждать. Мне интересно, когда ты вернешься...
На ее глазах наворачиваются слезы.
Витя, заметив это, садится на стул.
— Не пойду я никуда...
— Нет, дядя Витя! — Ирина подходит к нему, кладет руку на плечо. — Надо идти. Дети-то плачут! Надо, никуда не денешься! Давай забудем о личном ради долга! Поэтому — иди к Машке, а я попробую с Севкой поговорить!
— С каким Севкой? у
— Ну, с лейтенантом, милиционером! Пусть и вправду подключается. Хоть узнает — какие есть в округе детские дома, что в них творится! Идем, дядя Витя!
Они выходят из-комнаты, идут по коридору. Проходя мимо спальни малышей, останавливаются, прислушиваются, слушают.
— Спят, — шепчет Ирина. — Слушай, дядя Витя... а у нас с тобой будут дети?
Отойдя от двери, они спускаются по лестнице, выходят во двор.
Все это время Витя молчит.
— Не знаю, — говорит он наконец, — пока не знаю...
— А когда узнаешь?
— Когда вернусь. — Витя обнимает Ирину за плечи. — Не сердись, Ирка! Ну что делать, если я такой идиот!..
— Я пошла.
Ирина целует Витю в щеку, и они расходятся в разные стороны.
В районном отделе милиции, в одном из кабинетов, сидят лейтенант Самошин и подполковник Синицын. — Сволочи мы, — вздыхает Синицын.
— Конечно, — охотно соглашается лейтенант. — Мерзавцы! Ну,соорудил?
Синицын, оглянувшись на дверь, лезет в портфель, достает оттуда несколько взрывных патронов, похожих на детские хлопушки. Патроны связаны проволокой в единый пакет, от которого тянется шнур, смотанный в клубок.
— Вот это — под рельсы. — поясняет Синицын. — Найдем на железной дороге... а вот...
Он достает из портфеля еще несколько патронов, шнур, пластмассовую коробочку с кнопками...
— Взрыватель, — говорит Синицын, указывая на коробочку. — Это хозяйство — ему.
— Давай. — Лейтенант убирает взрыватель и патроны в ящик стола. — Теперь так. Завтра ты это, — он кивает на связку, — находишь. Поднимаешь шум. И твоя задача выполнена. А я завтра же вечером беру этого типа и сажаю.
— Можно? — слышится стук в дверь. — Можно, Сева?
Синицын молниеносно сгребает свои боеприпасы в портфель, лейтенант задвигает ящик стола.
— Да, — говорит лейтенант. — Войдите.
Входит Ирина.
— О, привет! — изумляется лейтенант. — Какими судьбами?.. Садись, садись... Вася — мы договорились, да?
Подполковник, кивнув, встает, идет к двери.
— Если что — звони, я дома. — Он выходит.
— Ага, хорошо! — говорит ему вслед лейтенант.
— Ирка! Черт — и угостить тебя нечем... Кроме сигарет — ничего! Может, чайку? Гусев!
— Нет, нет. Сева, ничего не надо! — успокаивает его Ирина. — Я по делу...
— Писатель звонил, — подмигивает лейтенант. — Я все вспоминаю... гениально его кто-то из ребят прозвал... Филимон Купер!.. Блеск... Тобой интересовался... Я, естественно, ничего, про твоего чемпиона — ни слова, не мое дело... Как он, кстати?
— Слушай... мы вместе решили с тобой посоветоваться... В общем, так...
В это время Витя, стоя в тени вокзального здания, . смотрит на поезд.
В одном из купе — явное оживление. Это — купе Марии Сергеевны. Окно опущено, и из темноты хорошо видно, что в купе набилось много народу и день рождения отмечается по полной программе.
Кроме Марии Сергеевны и Милки присутствуют Коновалова, Илья с Семеном, Володя Каретников, телеведущий, Старковы — Алексей и Наташа, кто-то еще... Доносится нестройный гул голосов, обрывки песен, в общем — обычный полупьяный галдеж.
— Хор наш поет припев старинный, — вдруг слышится с перрона нестройное пение, — вина полились рекой!..
Под окном появляются мэр и его секретарша с цветами и шампанским. Мэр играет на гитаре.
— С днем рождения любимой Марии Сергеевны дорогой! — распевает он.
Их встречают приветственными возгласами, приглашают, они идут к тамбуру, поднимаются в вагон и вскоре оказываются в купе.
Поезд по-прежнему оцеплен милицией, а на площадках покуривают охранники Коноваловой.
Поняв, что просто так ему в поезд не попасть, Витя, не выходя из темноты, двигается вперед, к первому вагону.
...Разговор Ирины и лейтенанта продолжается.
— Понял, понял, — задумчиво говорит лейтенант. — Детей, конечно, жаль, что и говорить... само собой — я постараюсь выяснить... У нас в области, по-моему, этих детских домов — четыре и вроде — приличные, ничего особенного там не происходит... так... — Он замолкает, видно, что какая-то мысль не дает ему покоя. — Так... а твой чемпион олимпийский, значит, против?
— Во-первых, он не мой! — заявляет Ирина — Если наш... Филимон Купер интересуется — так и доложи!
— Не буду я ничего докладывать! — старательно обижается лейтенант. — Я тебя про другое спрашиваю! Между прочим, ты ко мне пришла!
— Севочка! Я же и говорю!.. Витя, конечно не против реформ и преобразований. Он только хочет, чтобы дети при этом не пострадали!
— Что невозможно! — замечает лейтенант.
— Почему?
— Потому... Многие выросли в нашем детдоме. По три, по четыре года в нем прожили. А представляешь, что для ребенка — четыре года, если ему всего восемь! Полжизни! А если еще учесть, что он соображать начал лет с двух! И вдруг его отрывают от друзей,
от взрослых, которые ему как родители, и куда-то увозят! Пусть на новом месте будет рай земной — все равно это мощная психическая травма! Которая через пять — десять лет может аукнуться! У них в подсознании отложится, что мир жесток и несправедлив, и как реакция — ответная жестокость! А мы потом удивляемся, откуда берутся так называемые немотивированные преступления... Ни с того ни с сего — избили кого-то, искалечили, ногами затоптали... А это все от детства идет,.. Или — депрессии, неврозы!..
Лейтенант, говоря это, все время пытается решить какой-то вопрос, хотя говорит он увлеченно и достаточно взволнованно.
— Севочка, а что делать? — спрашивает Ирина.
— Вопрос... вечный вопрос, — усмехается лейтенант. — Значит, олимпийский чемпион, заслуженный мастер спорта Виктор Селезнев, по большому счету — против этих новаций!.. Видимо; его жена... бывшая... известный кинорежиссер Мария Семенова... Знаю я, знаю... взял подшивку журнала «Физкультура и спорт* за те годы, полистал — там их свадебная фотография опубликована... Итак, кинорежиссер Семенова — тоже, видимо, будет против... Скажи, Ирка, только честно — ты, конечно, умом понимаешь, что жизнь надо менять, что так больше нельзя, что все эти реформы необходимы... умом!.. А, как говорится, душой? Хорошо бы, чтобы все осталось, как раньше, правда? Детский дом ваш замечательный, театр, по вечерам бы песни пели... и товарищ Селезнев в своей конуре посиживал бы под боком... А? Так? Ну — честно?
— Ты знаешь, да... — кивает Ирина. — Действительно, я умом понимаю... но...
— Да, — вздыхает лейтенант, — то-то и оно.,. Ну ладно. Я, что смогу, сделаю, Узнаю — во всяком случае. А там — посмотрим! Как живешь-то?
— Хорошо! — Ирина встает. — Даже неудобно говорить, но... хорошо, Севочка, живу! Ну, пока! Спасибо тебе!
Она выходит.
Лейтенант, посмотрев ей вслед с раздражением, снимает телефонную трубку, набирает номер.
— Товарищ подполковник? Это я. Слушай, Вася... Да ничего не случилось, взрывпакеты твои целы, не взорвались... одно случилось — дураки мы с тобой! Не на ту лошадь поставили! Или... говоря опять же эзоповым языком... ну был такой Эзоп, баснописец... древнегреческий дедушка Крылов... в общем — слона-то мы с тобой и не приметили! Главного слона,, который нас доставит по назначению!.. В общем, короче — пока все отложи! Ничего завтра не находишь и вообще эту тему пока забудь! Надо будет — заезжай, я все равно дежурю, так я тебе объясню, что к чему! Ну, давай!
Лейтенант кладет трубку. Некоторое время сидит задумавшись.
— Вставай, страна огромная, — вдруг запевает он негромко, — вставай на смертный бой!.. Вот именно!.. Вот именно...
...Витя в это время, дойдя до хвоста поезда, ныряет под состав, незаметно для охраны добегает до вагона Марии Сергеевны, забирается на крышу, доползает до открытого окна. В зубах у него зажат букет — несколько веток сирени, отломанных с привокзальных кустов.
Витя, свесившись с крыши, заглядывает в купе.< Мария Сергеевна и гости что-то нестройно поют.
Витя берется за верхний край окна и, совершив переворот, мягко приземляется прямо посередине купе, на коврик.
Все дружно ахают, Милка взвизгивает, песня, естественно, обрывается...
— Извините, — говорит Витя, взяв букет в руки. — Охрана, милиция — пришлось... С днем рождения, Маша!
Он протягивает букет.
— Витька, — шепчет потрясенная Мария Сергеевна. — Господи! Витька...

Конец девятой серии

0

11

ДЕСЯТАЯ СЕРИЯ
Ночь. В комнате Вити сидит Ирина, глядя в одну точку. Напротив нее сидит Капитоша и жует пончик.
— Вы поешьте, Ирина Семеновна, — уговаривает он, — хорошие пончики, их баба Варя только напекла к завтраку, я когда принес — горячие были?... А то, может, мне уйти? Одна посидите? Или ложитесь спать — самое лучшее... А я пошел малышей проверить — смотрю, свет у вас, дверь открыта, а вы сидите как-то... так... Да не волнуйтесь — придет он, поговорит и придет... Знаете что, — он переходит на заговорщицкий шепот, — я ведь эту Марию Сергеевну видел... вот как вас, близко... Она, конечно, женщина умная, известная, все такое, но я вам как мужчина скажу — нет! Старая она, во-первых, и вообще... против вас — да ну!.. Поговорить с ней, может, интересно, тем более им вспомнить есть что, а так!.. Да вы берите пончик — остынет!
— Слушай, Вова, — говорит Ирина, больше для того, чтобы что-нибудь Сказать. — А ты-то что думаешь делать? Детдом закроют — а ты?
— Не знаю, — пожимает плечами Капитоша, — то есть как, мысли есть, конечно... Я бы со Светкой вместе хотел... если она сниматься будет — я бы как-нибудь, при кино, устроился, ну... грузить чего-нибудь или охранять... Я ведь и поваром могу. Ага! Я нарочно весь этот год к бабе Варе ходил на кухню, смотрел, что она делает... Мало ли как жизнь сложится, я ведь один, Светка замуж выйдет, рано или поздно, своя, семья у ней будет, а мне...
Вдруг он, побледнев, встает, но тут же садится обратно, вцепившись в край стола руками.
— Что с тобой? — пугается Ирина — Опять?
Она наливает из чайника воды, дает Капитоше.
— Сейчас, — Капитоша какое-то время сидит молча, закрыв глаза, пока головокружение не проходит. — Повышенное мозговое давление... Ребята говорят, это оттого, что отец мой пил, наверное... Нуда, раз они с матерью меня бросили, не захотели взять, так, наверное, пьющие были... я оттого и расту плохо... и голова болит... Ладно, пойду я... и вы ложитесь... Старая она и некрасивая — точно вам говорю!..
Капитоша встает и медленно идет к выходу.
— Я сам, сам, — говорит он, заметив, что Ирина собирается его проводить. — Я дойду, порядок! Все уже!..
Он уходит. Ирина гасит свет, ложится поверх одеяла. Она лежит с открытыми глазами, смотрит в потолок.
...А в поезде, в купе Марии Сергеевны, продолжается праздник. Конечно, свалившийся с неба — почти буквально — Витя в центре внимания.
— Это, знаете, у нас прямо легенда, — рассказы-вает подвыпивший мэр. — «Летучий голландец»! У нас-то ничего еще не успел учинить? На рынке — не твое творчество?
Витя, смеясь, кивает.
— Надо же! — восторгается Каретников. —• «Дядя Витя, давай поборемся!*, помните? — Витя кивает. — А отец умер, два года назад... вспоминал вас, часто...
— Слушайте, братцы, — настойчиво и явно не в первый раз говорит Коновалова, — пора и честь знать... Люди давно не виделись, пусть поговорят, чего мы тут...
— Сидите! — требует веселая, раскрасневшаяся Мария Сергеевна. — Мы уж столько лет не разговаривали, что, в конце концов, час... два!..
— Я вашу кассету видел! — вдруг вспоминает Старков. — Точно! Помнишь, Наташка, мы брали — «Чемпионы по рукопашному бою без правил»? Помнишь? Здорово вы!..
— Витька! — повторяет пьяная Милка. — Ну надо же — с неба свалился! А ты, между прочим, неплохо выглядишь!... Ну правильно — это мы пашем, курим, все без воздуха, а ты прогуливаешься, свобода, никому ничем не обязан... А возьми меня с собой, возьми, а? Плюну я на это кино проклятое — и с тобой пойду по необъятной России!..
— Вот решим вопрос, — улыбается Витя, — и пойдем! Галина Васильевна, — он серьезно, как на соперника перед схваткой, смотрит на Коновалову, — как все-таки? Я, может быть, рассказал невнятно... Маша, ты извини, ради Бога... но там дети, серьезное дело!..
— Что вы предлагаете? — спрашивает Коновалова. — Я ведь все это не в первый раз слышу. Вот уважаемый Семен Петрович, — она указывает на мэра, — все время то же самое говорит — несчастные дети, уникальный детдом!..
— Галина Васильевна, голубушка! — Мэр, вскочив, прижимает руки к груди. — Да поверьте!..
— Я хочу, — жестко, перебивая его, говорит Коновалова, — чтобы вы поняли. И чтобы город понял! Мне этот навар, который тут получится, — не нужен! Мне на жизнь хватает. Я хочу сделать дело!
— Браво! — восклицает мэр, аплодируя. — Браво, браво, браво!... — Он поднимает стакан. — За вас, Галина Васильевна! За тех, кто возрождает нашу несчастную, нищую, убогую Россию!
Тост мэра — тщательно замаскированное издевательство, и Коновалова это, конечно, понимает.
— Я не права? — интересуется она. — Может быть, оставить все как есть? И живите спокойно!
— А вот как бы умудриться, — мэр мечтательно закатывает глаза к небу, — чтобы и птичку съесть... и на елку влезть? Одновременно?
Кто-то смеется, кто-то задумывается.
— Я так понимаю, — говорит Старков, — вопрос практический — чего с детьми делать... А нельзя им новый детский дом построить? Вот бы здорово было!
— Я уже не говорю, -поясняет Коновалова, — что на это никто денег не даст, ни наша сторона, ни американская. Расходы-то проверяют! Мы за каждую копейку отчитываться будем. Чего строить, если расселить можно? А своих, личных денег у меня на это нет, и так все вложить придется... Но дело даже не в этом... Ну — построим. Через год. В другом месте. А на год — все равно расселять. А половина педагогов, если не больше, в это другое место не поедут, им там жить негде, и вообще — они тут привыкли, семьи здесь, жизнь сложилась... Значит — новых набирать, все уже другое, ваша уникальная система воспитания разрушится... Так что детей придется расселить.
— Нет, — спокойно говорит Витя.
— Интересно. — Коновалова пытается скрыть раздражение. — Я, видимо, чего-то не понимаю... Мы можем обсудить вопрос, попытаться вместе найти выход... — Она улыбается, чтобы снять возникшее напряжение. — Но вы — что? Воевать со мной собрались?
— Ну, если нужно, — улыбается в ответ Витя, — что же делать...
— И как это будет происходить? — веселится Галина Васильевна. — У вас что — армия, арсенал? Или, наоборот, команда юристов? Поймите, Виктор, со мной не стоит так разговаривать! Не забывайте — у вас ничего нет, кроме ваших, наверное, сильных рук!..
— А этого достаточно. — Витя перестает улыбаться. — Поверьте на слово, уважаемая Галина Васильевна, этого достаточно! Ей-богу, лучше на слово поверьте!
Возникает пауза.
— Да, Машка, — говорит наконец Коновалова, глядя на Витю уже чуть ли не с восторгом, — я тебя понимаю!.. Ладно. Господа аналитики. — Она поворачивается к Илье и Семену. — На нашем пути возникло неожиданное препятствие! Что делаем?
— Сейчас устраним, — улыбается Илья. — Это очень просто! Мы ведь имеем дело с разумным человеком, не так ли?
Он открывает ноутбук, разворачивает дисплеем к Вите.
— Смотрите, — предлагает он, — в детском доме города Зареченска — четыреста детей. Так?
Витя кивает. На экране появляется цифра — 150 человек.
— Знаете, что это? Это количество детей, не родившихся в городе Зареченске. Число абортов-то учитывается! А почему сто пятьдесят детей не появились на свет? Я думаю, вы понимаете. Низкая зарплата, безработица, плохие условия жилья, мужья-алкоголики, от которых жены не хотят рожать... Учтите — это ведь данные за год! Значит, три года такой жизни, как сейчас в Зареченске, убивают весь контингент вашего детского дома! Дети расстроены, плачут, не хотят переезжать — я искренне сочувствую им. Теперь представьте, что за три следующих года их убьют. Наверное, это хуже! А ведь благодаря нынешнему образу жизни примерно это и происходит!
— Да. — Витя не ожидал аргументов подобного рода. — Но ведь... это же абстрактные рассуждения, извините! Одно дело — могли родиться, не родились... а эти-то живые! Они уже есть!
— Посмотрим с этой точки зрения. — Илья снова пробегает пальцами по клавишам. На экране появляется цифра — 4000. — Эти дети в нынешних условиях проживут на четыре тысячи лет меньше! Продолжительность жизни у нас в среднем на десять лет меньше, чем в развитых странах. А мы собираемся развивать нашу страну. А не будем этого делать — значит, каждый из четырехсот детдомовцев умрет на десять лет раньше, чем мог бы!
— Но не забывайте, — вмешивается Семен, — что в Зареченске живут не только четыреста детей! Есть молодежь, есть вообще население города! Каждый — на десять лет меньше! Можно умножить на численность населения...“
— Понятно, — машет рукой Витя.
— Так вот, благодаря нашим мероприятиям уровень жизни в Зареченске резко повысится!
— Хотя при этом, — говорит Илья, — четыреста детей из Зареченского детского дома испытают... некоторые неприятности.
— А может быть, — вмешивается Коновалова, — кого-то где-то и побьют! Или, не дай Бог... Мало ли!.. А может быть, завтра землетрясение случится! Так и будем с оглядкой жить?
— С оглядкой на Достоевского, — задумчиво говорит Мария Сергеевна. — Он-то ведь простую вещь говорил... Не получится счастья, если оно на слезах ребенка! Не то что «можно», «нельзя», «хорошо», «плохо» — просто не получится ничего!
— Я хоть и не Достоевский, — заявляет мэр, — но в принципе... Не знаю я! — вдруг вопит он. — Не знаю! Все правы! И ты, Виктор, прав! И вы, господа, правы! Ну вот как? Как быть?
— Так ведь договорились, — замечает секретарша, пытаясь успокоить своего шефа, — голосовать будем. Пусть народ решает!
— Народ-то дикий! — возражает мэр. — Что он может решить! Тем более они этих ваших аргументов не знают! Про уровень жизни, и все такое... Ой, беда!..
— Все-таки как быть с детьми? — спрашивает Витя.
— Ну, постараемся, — пожимает плечами Коновалова, — милицию доблестную подключим... Пожалуйста, вы следите, кто куда поедет и что где происходит... А и вправду! — оживляется она. — Давайте я вас приглашу на работу! Займитесь, дорогой Виктор! Будете за счет фирмы ездить по детским домам и от имени «Росинвеста» официально морды бить — всем, кто деточек обидит! Дадим вам машину — и вперед!
В конце концов — а? Есть, вернее, будет список расселения, все это в пределах данной области... Машину водить умеете, надо полагать?
Витя кивает — «да*.
— Права сделайте, — просит Коновалова мэра. — И все! И дети будут знать, что в назначенное время явится их личный, персональный Робин Гуд и заступится, если что! А я думаю^это и не потребуется! В каждом детдоме один раз вас представить, познакомить — и никаких вопросов не будет никогда! Ну что, решили?
Витя молчит.
— Ну?
— Все, что- связано с избиениями, с насилием, решили. Но... в этом детдоме они бы росли, воспитывались... ну лучше им здесь!
— Да, — соглашается Коновалова, — но вот это нам всем придется пережить. Ради того, чтобы остальные жители города, области и страны, в частности — дети, жили лучше и дольше. Согласны?
Витя молчит — думает.
— Да, наверное, вы правы, — говорит он наконец. — Не нравится мне все это, честно вам скажу, но...
— Мне самой не нравится, — искренне говорит Коновалова. — Я в поселке выросла, городского типа, помню, как наши соберутся во дворе, выпьют и песни... А ели картошку с огурцами и платья друг за дружкой донашивали... У нас, помню, — оживляется она, — была такая тетя Клава, поперек себя толще!... Так если кто из женщин забеременеет — к ней шли, просили платье поносить. Свои-то не налезали из-за живота, а специальные капоты шить — дорого. И у этой Клавы одно платье вроде дежурное стало... Все знали — если какая из баб в тети Клавином платье ходит — значит, скоро!.. А мы с девчонками... лет по четырнадцать, как-то к одной беременной в гости зашли — все же открыто было... Смотрим — спит, и Клавино платье рядом. Так я взяла это платье надела, подушку подложила, снизу поясок!.. А это как раз был день Первого мая! На площади — народ, митинг, духовой оркестр играет, все пьяные, короче — праздник! И тут — я появляюсь! Что было!.. Директор школы прямо на трибуне в обморок упал! А за мной уже парни ухаживали... как меня увидели — драка началась — кто? Да... — Она задумывается. — Социализм социализмом, а как-то весело жили!.. И песни были хорошие, не то что сейчас!.. Давайте, братцы, споем, что ли... Думаешь, Виктор, — она, вздохнув, подпирает щеку рукой, — мне это все просто? Думаешь, я не понимаю, что происходит? Все я понимаю... Степь да степь кругом... — запевает она.
— Путь далек лежит, — подхватывает оживившийся мэр.
— В той степи глухой... — задумавшись каждый о своем, поют остальные.
Где-то в середине песни Старков, взглянув на часы, встает.
— Извините, — говорит он, — пора. Режим... Идешь, Наташа?
— Иди, я посижу. — Наташа за это время уже успела порядком набраться и теперь поет, почти повиснув на Каретникове.
— Может, пойдем? — настаивает Старков. — Тебе хватит уже...
— Пойдем! — неожиданно соглашается Наташа. — Пойдем, любимый! И чего мы будем делать? С тобой вдвоем, наедине!.. Про головку бицепса рассуждать? Или как у тебя задние дельты формируются?
— Прекрати! — Старков, оглядываясь на окружающих, пытается увести Наташу.
— А вот почему власти бездействуют? — шумит пьяная Наташа. — Товарищ начальник! — кричит она мэру. — Все граждане России должны выполнять свои обязанности! А мой супруг не выполняет... свои обязанности супружеские!.. Отстань! — орет она на Старкова. — Кому нужны твои мускулы! Кому ты сам нужен! Ты же раб, понимаешь? Раб своей цели идиотской! Лишние полчаса за столом посидеть не можешь — мышечная масса не восстановится, суперкомпенсация не наступит!.! Не хочешь быть, как все люди, вот тебя Бог и наказал! Такой ты могучий, такой сильный — а толку?.. Дурак!..
Старков, резко повернувшись, уходит.
— Иди, иди! — орет ему вслед Наташа. — Со своей штангой обнимайся!.. Или групповой секс устрой, с двумя гантелями сразу!
Она наливает себе полстакана водки, залпом выпивает.
— Не могу я больше! — На ее глазах наворачиваются слезы. — Ведь это же с ума можно сойти, рехнуться, сдвинуться! Такой мужик рядом — и ничего! А за этот год он себя совсем загонит, заколет этой заразой! Кому это нужно? Зачем?
— Стероиды? — спрашивает Витя у Каретникова, кивая в ту сторону, куда ушел Старков. Каретников кивает в ответ — «да».
— Я ему говорю, — продолжает, вытирая слезы, Наташа; — лечись, восстанавливайся, и давай жить наконец! Как все — что плохого? Нет! Надо быть первым! Надо быть лучшим! Ну, станешь ты первым — и что, у тебя от этого... — Она жестом изображает, что могло бы произойти. — Ой Господи!..
Наташа рыдает, остальные ее успокаивают, наливают водки, кто-то дает сигарету...
— Вот, уважаемая Галина Васильевна, — негромко говорит мэр, глазами указывая на Наташу, — есть о чем задуматься!..
— А у тебя что — тоже проблемы? — подмигивает Коновалова.
Секретарша, сидящая рядом с мэром, не удержавшись, прыскает от смеха, но тут же вновь обретает серьез.
— Жизнь нервная, неспокойная, можно и понять, если что! — заявляет мэр, осуждающе глядя на секретаршу. — Но — тем не менее. Тем не менее!.. Как горорят моряки — «умрем, но флот не опозорим!* — Он подмигивает Коноваловой. — Я не об этом, конечно!.. Видишь — вперед, достижения, вся жизнь делу посвящена, а счастья нет! А кто тихо-спокойно, никуда не лезет, живет себе — глядишь, и счастлив!
— А ты, Семен Петрович, все в одну дуду дудишь, — хмурится Коновалова, — как бы ваш родной город не трогали! Даже эти дела на себя переворачиваешь! Так вот, кстати, — кивает на Наташу, — не были бы они счастливы! Она его за то и любит, что он — первый!
Тут Коновалова замечает, что Витя и Маша смотрят друг на друга и явно не видят и не слышат происходящего вокруг.
— Все, господа! — Галина Васильевна встает. — Пора! Пошли, пошли! Ко мне пошли, — предлагает она мэру и его спутникам. — Попоем, обсудим!
Все расходятся. Маша и Витя остаются одни.
— Привет, Машка! — Витя пытается улыбнуться, но у него это плохо получается.
— Привет...
— Как живешь-то?
— Ничего. А ты как?
— Да и я ничего...
Они оба молчат, сидя напротив друг друга, и молчат долго.
— У меня сегодня день рождения, — говорит наконец Мария Сергеевна. — Сделаю я себе подарок!..
Она встает, подходит к Вите, садится рядом с ним, кладет голову ему на плечо.
— Витя, — шепчет она, — Витенька... пришел... пришел, а жизнь прошла... чего же ты так долго шел... Витя, Витенька!..
Они сидят обнявшись. Из штабного вагона доносится песня.
...В райотделе милиции лейтенант Самошин сидит у себя в кабинете вместе с подполковником Синицыным. Они спорят, и, судя по горе окурков в пепельнице, довольно давно.
— Извини меня, Сева, — возмущается Синицын, — не угонишься за тобой! У тебя не семь пятниц на неделе, а... и не сосчитать!
— Вася! — говорит лейтенант, которому, похоже, его новая идея очень нравится.' — Вдумайся! Въедь! Въехать надо, Вася! Во все века, во всех странах, на всех континентах кто пользовался наибольшим почетом и уважением?
— Ну ясно! — раздражается подполковник.
— Да! Те, кто заступался за народ! Те, кто защищал простых людей от власти богачей и толстосумов!
— А это не одно и тоже? — ухмыляется Синицын.
— Что?
— Ну, богачи и толстосумы?
— Одно и то же! — раздражается, в свою очередь, лейтенант. — Абсолютно! Вот нищий подполковник и богач — это не одно и то же! Слушай, Вася, слушай!..
— Да понял я! — говорит Синицын. — На наш родной Зареченск нападает толстосум Коновалова!
Ты собрался простой народ от нее защищать! Но только почему ее нападение — это плохо и от чего защищать — вот, извини, что непонятно!
— Во-первых, дети! Сироты из детского дома!
— Ну, это — предположим! — перебивает лейтенанта Синицын. — Их расселят и будут, как в Африке, толкать, бить и обижать!
— В какой Африке?
— У тебя своих детей нет, — улыбается подполковник. — Ты, стало быть, доктора Айболита не изучал... «В Африке — гориллы, злые крокодилы, будут вас толкать, бить и обижать». Классика... Ну?
— Ну... и ну... значит — сироты из детдома.
— Мало этого, друг Сева! Не тянет на гражданскую позицию! Коновалова деньги вкладывает в развитие города, а ты будешь с этим бороться!
— Подожди, Вася! — говорит лейтенант. — Подожди!.. Наш город во что должен превратиться благодаря этим вложениям? В международный туристический центр. Так?
— Так, — соглашается подполковник. — Ну и что?
— А в кого превратятся жители нашего любимого города? В официантов, посудомоек, водителей туристских автобусов...
— Не так плохо!..
— В гостиничных горничных, администраторов, ремонтников... в обслугу, короче говоря! Хорошо это?
Подполковник задумывается.
— Но ведь, — говорит он наконец, — люди так и так друг друга обслуживают... Один возит, другой лечит, третий охраняет...
— Так — да не так! — возражает лейтенант. — Представь — толпа праздных, богатых людей, и вокруг них наши «чего изволите»! А кстати, там, где праздность, — там и наркомания, там и проституция!
— Ну а ты борись! — зевнув, советует подполковник. — На то ты и милиция! Нет, Сева, не серьезно,,.
— Твоей дочке сколько лет? — в упор глядя на него, спрашивает лейтенант.
— Ты не заговаривайся!
— Сколько Катьке лет?
— Одиннадцать!.. Да ты что?
— Погоди!.. — усмехается лейтенант. — Соблазн, Вася, — страшная вещь! Нет соблазна — и живет себе человек нормально и спокойно! И вдруг выясняется — где-то что-то дают! А чтобы это что-то получить, надо ну чуть-чуть... не жизнью рискнуть, а так... немножечко... совесть попридержать! А между прочим — все уже там, где дают! Так, попросту говоря, зачем твоей Катьке школу на «отлично» заканчивать, в институт поступать да там пять лет корячиться, когда можно пару сотен долларов за ночь, не особо напрягаясь!..
— Заткнись! — Синицын, вскочив, хватает лейтенанта за лацканы кителя. — Заткнись ты, гнида!
Лейтенант, схватив Синицына за руки, отшвыривает его в угол кабинета.
— Я — гнида? — орет он. — Я? А что у нас Катин папа тут недавно собирался учинить? Подлог! Невинного человека в тюрьму собирался отправить! — Лейтенант, рывком выдвинув ящик стола, показывает пытающемуся подняться на ноги Синицыну патроны и взрыватель. — Вот оно! А если у Катеньки папочка такой чудесный, высокоморальный — может, и доченька соответствующая подрастает! Вся в папашу!... И что с ней годика через четыре станет? В кого она превратится? В новых условиях?
Синицын, с трудом встав с пола, идет к выходу.
— Сядь, Вася, — просит лейтенант. — Сядь... успеешь уйти!..
Синицын, поколебавшись, садится.
— Пойми, страшная штука — соблазн, — говорит лейтенант. — Ты ведь сам это испытал. — Он, еще раз показав Синицыну взрыватель, убирает его в стол. — Ия тоже, я ведь и про себя говорю!.. А что касается твоей Кати — ты не ори, не меня за грудки хватай, а подумай!.. А в городе?.. Рестораны, кафе, все такое — это ведь наши местные арендовать будут. Значит — богатые и бедные, неравенство, злоба, значит — рэкет, бандитизм, купленная милиция... А как же!.. И все прочие прелести! Понял?
— А ты что предлагаешь? — отдышавшись, спрашивает Синицын. — Так и жить в грязи? Про Катьку мою говоришь... А вырастет она — и куда ей? Ни института, ни работы, ни жилья не получить... Поедет учиться куда-нибудь, в ту же Москву, а там — еще почище перспективочка, чем ты изобразил!
— Верно! — соглашается лейтенант. — И вообще, Вася, прогресс остановить нельзя! Хотим мы капитализма, не хотим — а все равно он наступит! Коновалова наша российская, или какой-нибудь Рокфеллер подвалит, или в самом Зареченске новый класс образуется — но никуда мы не денемся!
— Так чего протестовать? — недоумевает подполковник. — Если все равно?..
— Вася, — улыбается лейтенант, — начнется новая жизнь, начнутся гримасы капитализма — мафия, проституция, наркомания, рэкет... Это я тебе искренне говорю, все страны через это прошли, ты же историю изучал, вспомни, что в Америке творилось в свое время... Да что Америка —2 на нашу родную Россию погляди! И везде так, и у нас будет! И пока до нормальной жизни дойдем — много предстоит... неприятностей. И тут народ вспомнит — а кто предупреждал? Кто пытался противостоять экспансии капитала? Кто за народ заступался, рванув рубаху на груди? Кого, стало быть, надо, например, в Государственную Думу выбрать? Кого по телику показать, в виде оппозиции? Кого слушать, с кем считаться? Народ-то дикий! Кто крикнет: «Мы за вас, граждане!» — того он и любит! Ты посмотри на этих «народных заступничков» по телику — ведь иной раз такое несут, что хоть святых выноси! А за них голосуют! Они — там! А чем мы, спрашивается, хуже? А ничем!.. И надо, друг Вася, эту ситуацию использовать... а не с патронами твоими ковыряться... Кстати — они ведь никуда не денутся, идея-то неплохая... но — не главная. Тут послезавтра — американский представитель, Центральное телевидение! Полный, в общем, праздник, посвященный очередному этапу ограбления и порабощения нашего народа! Тут-то мы...
— А что — мы? — интересуется Синицын, все это время мучительно пытающийся сообразить, стоит ли ввязываться.
— А вот это и обсудим! — Лейтенант закуривает. — У нас для начала хороший союзник появился — олимпийский чемпион Виктор Селезнев! Вон посмотри — я в старом журнале отыскал!
Лейтенант достает из ящика стола подшивку журналов «Физкультура и спорт», открывает на закладке. На фотографии — молодой Витя на пьедестале почета, с огромным венком.
— Ну? — Синицын смотрит на фото, потом на лейтенанта. — А он-то тут при чем?
— Расскажу, — улыбается лейтенант. — Но ты вот что скажи — согласен ты со мной?
— Согласен, — кивает Синицын. — Не очень понятно, что можно сделать, но одно мне нравится : что тут уголовщины нет! И никого в тюрьму просто так сажать не надо!
— Никакой уголовщины! — весело подмигивает лейтенант. — Народу головы дурить и лапшу на уши вешать — это, слава Богу, пока еще не преступление!
— А между прочим, — ухмыляется Синицын, — ты видал, кто у этой Коноваловой советники? Два еврея? Можно и такую идею в народ запустить! А? Мировой сионизм протягивает свои щупальца!..
— Надо же, друг Вася, какая ты сволочь! — радостно изумляется лейтенант. — Кто бы мог подумать! Я не уверен, хорошо ли... тем более что-что, а уж это наш чудный народ и так, без тебя заметил... Насчет евреев у народа зрение хорошее!.. Видимо, надо вот как: идею мы запустим, для дополнительного возмущения масс, но сами будем всячески подчеркивать, что дело не в национальной принадлежности, а исключительно в политических разногласиях и разном понимании пути развития России, и нашего Заре-ченска в частности!
— Делать-то чего? — с некоторым даже нетерпением спрашивает Синицын.
— Прежде всего — думать, Вася, думать!.. Мне еще идти посты проверять у этого чертова поезда!.. Давай прикинем, час у меня есть!..
...В поезде, теперь уже в «штабном» вагоне Коноваловой, продолжается праздник. Похоже — он на исходе: поддерживаемый секретаршей, на перрон спускается мэр, за ним — Каретников, они трогательно прощаются, Коновалова и некоторые гости -машут из окон, мэр и секретарша, помахав в ответ, бредут к привокзальной площади, Коновалова и остальные скрываются в глубине вагона, а Володя Каретников садится на перронную скамейку и закуривает.
Выпустив струю дыма, он смотрит в небо, потом — по сторонам. В купе Марии Сергеевны видны два силуэта.
Вдруг Володя вздрагивает от неожиданности — рядом с-ним на скамейку садится Света.
— Господи, напугала! — смеется Володя, узнав девушку. — Светка! Ты чего тут делаешь?
— Ничего не делаю...
— Случилось что-нибудь?
— Да нет!.. Все хорошо... Не могу я спать! — Света поворачивается к Володе. — Не заснуть мне! Я как подумаю, что меня... ну... берут, что я с вами поеду, в кино буду сниматься! Я спать легла, лежала, лежала, а потом думаю — а ну-ка сбегаю посмотрю, может быть, никакого поезда и нет, может быть, это мне приснилось все! Ну и вот... стояла, смотрела... А тут ты!
— А тут я, — соглашается Каретников. — Ну? И чего будем делать?
— Ничего не будем делать, — отодвигается от него Света. — Успокойся!
— Господи! — обижается Каретников. — Ты что думаешь, я какой-нибудь сексуальный маньяк без намордника? На всех кидаюсь? Между прочим, — не глядя на Свету, заявляет он, — добиться моей взаимности не так-то просто! Я — чтобы ты знала — окружен славой, успехом, и самые красивые женщины страны считают за честь и величайшее счастье хотя бы оказаться со мной рядом! Поэтому, Света, — Каретников очень серьезен, — хочу предупредить тебя заранее. Мы, наверное... скорее всего будем вместе работать, все время видеться, но это не значит, что ты можешь рассчитывать на мою, так сказать, взаимность. Я понимаю — для тебя это тяжелый удар... Видимо, надеясь на мои ответные чувства, ты и решила попробовать себя в кино... но лучше сразу выяснить отношения, чтобы потом...
Володя поворачивается к Свете и пугается. Девушка сидит, окаменев, глядя прямо перед собой, по ее щеке медленно катится слеза.
— Светка! Ты чего? Да я треплюся! Господи!
Света медленно поворачивается к нему.
— Неужели? — трагическим голосом говорит она, и тут Володя понимает, что его опять разыграли.
Он смеется. Света — тоже.
— Одно хорошо, — говорит Володя, — никакой любви у нас с тобой и вправду не получится! Серьезно говорю! Так и будем друг с другом играть, и не поймешь, где правда, где чего!..
— И слава Богу! — смеется Света. — Только этого не хватало! Слушай! — Она понижает голос почти до шепота. — А к Марии Сергеевне наш дядя Витя пришел, да? Это он у нее?
— Почему — ваш? — удивляется Каретников.
— Ну, не наш, конечно... Он в нашем детдоме живет... А вообще он знаешь кто?
— Знаю, — кивает Володя, — но чего-то у них, я смотрю, не склеивается... Сидят и сидят...
— Да. — Свету гораздо больше волнуют ее проблемы. — Слушай, а страшно сниматься?
— Сначала — да. — Володя снова закуривает. — Очень. Я ведь и театральный артист, привык к публике, а на площадке публики-то и нет, ну, прохожие могут остановиться, если на улице... а так — свои вокруг, а все равно... камера, что ли, действует... холодный глаз... Но все страхи — до команды «мотор». Потом — начал играть, и понеслось!
— Неужели и я так буду! — поражается Света. — И все меня увидят, потом на улице будут узнавать... — Она задумывается. — Знаешь что? Я подумала — как трудно пройти три метра!..
— Ты о чём? — не понимает Каретников.
— Смотри. Вот — наш город, площадь, вот — вокзал. Да? А вот — поезд. Между поездом и вокзалом — три метра... ну, четыре... не важно. Но чтобы их пройти и попасть в ваш поезд, и в нем ехать... именно в вашем поезде... наверное, надо всю жизнь этому посвятить! И все мечтают пройти эти три метра и уехать в другую жизнь! А удается это... почти нико-му не удается!..
— Интересно. — Каретников смотрит иа Свету с любопытством. — С образным мышлением у нас, оказывается, тоже все в порядке! Да, действительно... три метра!.. Но, понимаешь... наверное, му, если не все, то многие мечтают их пройти и оказаться в поезде... то есть найти себя и добиться успеха, да? Мечтают —.но ничего не делают. Рисковать боятся! Не верят в собственные силы! Поэтому, кстати, коммунистическая идея так сильна! Все — равны, все — одинаковы, всем — поровну, и все довольны!
— Хорошо! — с каким-то детским восторгом вздыхает Света.
— Чего хорошего?
— Сижу я с известным артистом Владимиром Каретниковым, об умных вещах разговариваю!.. Хорошо!..
— А, му да! — соглашается Володя. — Это, конечно, хорошо! Вот об этом очень многие мечтают! Повезло тебе, Светка! ’
— Я знаю! — серьезно говорит девушка.
Они улыбаются друг другу и замолкают.
А Витя и Мария Сергеевна сидят друг против друга, и разговор идет на повышенных томах.
— Дурак ты! — заявляет Мария Сергеевна, — Понимаешь? И что меня больше всего поражает — так это то, что ты безумно собой доволен! Повернулся — и ушел! В другую жизнь! Скитался, голодал спал под забором... видимо, под разными заборами... но... А что — «но»? Где это «но»?
Витя молчит.
— Ты жизнь испортил и мне, и себе! Пятнадцать лет — такой срок за убийство дают! Вот я и отсидела... в одиночке... как за убийство.— Мария Сергеевна невесело усмехается. — Да, действительно!,, Ну вот — я отбыла наказание... доволен? Что ты молчишь?
— Я, Машка, не молчу.., А в чем дело? Ты, когда к этому кинодеятелю шла, знала, чем кончится? Знала. Когда мне об этом рассказывала — знала, что я уйду? Так ли уйду, как ушел, или в другую квартиру перееду — но от тебя, знала, уйду. Знала. И выбрала то, что выбрала. И получила то, что хотела. А представь — наоборот: сохранила ты мне верность, кино не сняла, карьеру не сделала, прожила эти пятнадцать лет при мне... Лучше бы было? Еще хуже. Жаль, что совместить меня и кино не получилось, — вот что обидно!
— Если бы я при тебе прожила — лучше бы было... наверное.,. Ладно. Что мы теперь будем делать?
Витя молчит.
— Подожди. — В глазах Марии Сергеевны мелькает испуг. — Ты опять уйдешь? Опять?
— Ну, ты же слышала, — говорит Витя. — Детский дом расселяют, надо за детьми присмотреть... Найдут же в конце концов эту мину несчастную, и поедете...
— А ты?
— Маша! — Витя смотрит в сторону. — Ну, подумай’ сама! Помнишь, фильм такой был, широкоизвестный — «Разные судьбы»! Вот и у нас с тобой...
Можно долго спорить, кто прав, кто виноват, кто что должен был делать... или не делать, но результат будет один... Разные судьбы!.. Хочешь — можем видеться чаще... то есть, я хотел сказать, вообще можем видеться, общаться... но... вот представь себе, я остался. И что мы будем делать? Кинемся друг другу в объятия? Начнем?.. Смешно же... сама понимаешь...
— Тебя кто-то ждет? Сразу говорю, меня — нет. Никто. А тебя?
— А меня — да. Ждут... — Витя смотрит на часы. — Ох ты!..
— Успеешь, — сердится Мария Сергеевна. — Я дольше ждала! Слушай... ну хорошо, разные судьбы — предположим. Но есть ведь вопрос чисто практический... Может быть, тебе уже хватит болтаться? Я понимаю, — она жестом останавливает Витю, который хотел что-то возразить, — ты не хочешь возвращаться в нашу квартиру и жить вместе со мной. Не хочешь?
Витя качает головой — «нет».
— Хорошо. Но квартиру можно разменять! Не волнуйся — это не будет с моей стороны подачкой тебе на бедность. Квартира-то твоя! Можем разменять, могу тебе другую купить — ты имеешь право, Витя, это, повторяю, не милостыня! Живи в Москве, устройся на работу... ну, не знаю, тренером... Я могу поговорить с купчихой, она охотно поможет... А по детским домам и из Москвы можно ездить в конце, концов! Ведь мы уже не дети! Сколько можно!
Витя молчит. Мария Сергеевна тоже замолкает.
— Прости меня, Витя, — просит она наконец. — Ну прости, а?
— Ну простил, — охотно соглашается Витя. — И что?
— Да ничего, — пожимает плечами Мария Сергеевна. — Иди и вправду... Ты куда?
Витя собирается выпрыгнуть в окно.
— Охрана спит, наверное, — замечает он. — Чего людей будить! Неудобно...
— Ты с ума сошел! Здесь высоко! Ну хочешь, я разбужу? Мне удобно!
Витя выглядывает из окна, видит, что на перроне никого нет. Отойдя на шаг, прыгает вперед и буквально ныряет в окно. Мария Сергеевна испуганно ахает, но Витя, сделав сальто, аккуратно приземляется, приветственно вскидывает руки и исчезает в темноте. Мария Сергеевна смотрит ему вслед, замечает глазеющих издали Свету и Каретникова.
— Повеситься, что ли? А, Володя? — задумчиво спрашивает она.
— Не поможет это, Мария Сергеевна, — отвечает Каретников.
— Да, пожалуй... — соглашается Мария Сергеевна, продолжая смотреть в окно.
...Директор детского дома Михаил Борисович Зайцев тихо, на цыпочках, идет по коридору второго этажа, в том крыле, где расположены спальни. Около каждой двери он останавливается и прислушивается. Все тихо — дети спят.
Закончив обход, директор идет к себе в кабинет. Там на диван брошены подушка, простыня и байковое детдомовское одеяло.
Директор снимает пиджак, ботинки — готовится лечь. В этот момент слышится стук в дверь и, не дожидаясь разрешения, в кабинет входит мэр. Ставит на стол бутылку водки.
— Хорошая вещь — демократия, — замечает он. — Круглые сутки продают... не то что при коммунистах!.. А я еще с площади увидел — свет у тебя... Гальку домой отправил, сам — в ларек... Дежурные твои спят, еле достучался! Давай, Миша, мириться! Поздно нам друг от друга отворачиваться — всю жизнь вместе прошли... чего уж теперь!..
Зайцев молчит.
— Молчишь! — начинает закипать мэр.
— А ты не молчи! Молчит! Молчать легко! А ты мне объясни, если я не понимаю! Педагог называется! Объясни мне, чего это я такого натворил, что ты теперь молчишь! Ну? А я знаю, почему ты молчишь! Потому что сказать нечего! Так вот, тогда я тебе скажу! Я там, у миллионерши, сейчас был, сидел... тоже, между прочим, молчал, но зато слушал внимательно!..
Мэр хватает со стола лист бумаги и карандаш.
— А вот теперь ты послушай! — Он пишет на листе цифру 400 И1 рядом — 150.
— Знаешь, что это такое? Не знаешь!.. Так вот! Это... Нет, погоди, разговор серьезный... нельзя так...
Мэр берет бутылку, открывает, разливает водку, по стаканам, достает из шкафа хлеб.
— Будешь? Не будешь? Ну и не надо! Твое здоровье!
Он, взмахнув стаканом, пьет.

* * *
В это время Витя влезает через окно в свою комнату. На цыпочках идет к кровати, где лежит Ирина.
— Я не сплю, — говорит Ирина. — Иди нормально...
Витя подходит, садится на край кровати. Ирина смотрит мимо него в потолок.
— Слушай, Ирка! — серьезно, с оттенком назидательности говорит Витя. — Ты должна выбрать. Решай!
— О чем ты? — устало спрашивает Ирина.
— Сразу хочешь детей? Или сначала в Долину гейзеров сходим?
Ирина переводит взгляд с потолка на Витю.
— А что, у вас ничего не было?
Витя качает головой — «нет».
— Ты смешная, — говорит он. — Мы что с тобой делаем уже вторые сутки? Откуда у меня еще силы возьмутся? Я, конечно, олимпийский чемпион, но не до такой же степени!
— Только поэтому? — спрашивает Ирина. — Потому что сил нет?
Витя наклоняется к Ирине, обнимает ее.
— Все прошло, Ирка, — шепчет он. — Это, пока не увидишь, в глаза не посмотришь, кажется — жить не могу! А вот — посмотрел в глаза, посидели, поговорили... Мы чужие, Ирка! Чужие люди! Есть у нас воспоминания пятнадцатилетней давности... и все... И я вижу перед собой женщину, немолодую, не очень уже красивую, а главное — чужую... По большому счету — говорить не о чем! Пыталась она меня ругать, обвинять, я начал было спорить, а потом думаю — зачем? Что изменится от того, кто прав, а кто — нет? Все, Ирка, все!.. Эта тема закончена!.. Начинается новая жизнь... Не знаю — какая, знаю только, что новая!..
Ирина молчит.
— Слушай, дядя Витя, — говорит она наконец, — а что — сил совсем нет?
— В смысле?
— Ну, ты говорил — мы с тобой двое суток, нету сил у тебя... совсем?
Витя смеется.
— Так уж и совсем! — Он подмигивает Ирине. — Я же олимпийский чемпион!.. Ты что?..
Они смеются оба.
Володя Каретников и Света по-прежнему сидят на перронной скамейке.
— Пойду я. — Света встает. — Поздно...
— А тебя пустят? Не закрыто?
— Можно постучать — откроют...
— А то хочешь — пошли ко мне ночевать, — предлагает Каретников. — Не напрягайся только так сильно! Я же говорю — ночевать! Спать в буквальном смысле слова, а не в переносном! Пошли, а то придется тебя провожать идти, а тащиться неохота! Особенно обратно, одному!
— Пойдем! — соглашается Света. — Но только...
— Успокойся!..
Света и Каретников поднимаются в вагон. Это видит один из милиционеров, стоящих в оцеплении.
Он неодобрительно качает головой — по-видимому, он знает и Свету, и Костю.
Света и Володя идут по коридору.
— Вот ты, Светка, и в поезде! — смеется Каретников. — Три метра пройдены! Кстати! — вспоминает он. — У нас же одно купе свободное! Народный артист Иванов тут ехал, а в городе Тамбове отстал, не смог с публикой расстаться! Ему уже вещи туда отправили... Вот и спи спокойно! Закройся на эту штучку, — он показывает, — и спи! Но только учти — я, наверное, начну .к тебе ломиться, не удержусь, такты смотри — не теряй голову! Помни, что ты девушка! Помнишь?
— Помню! — Света, смеясь, захлопывает дверь купе.
Володя, посмотрев ей вслед и усмехнувшись — его удивляет собственная скромность, удивляет и Света, — идет к себе.
Света с интересом рассматривает купе, подпрыгивает на мягком диванчике, смотрит, отогнув занавеску, на перрон и в конце концов ложится.
А на перроне появляется лейтенант — он обходит посты. Милиционер, видавший Свету, рассказывает лейтенанту о том, куда девушку повели и зачем — по его жестам все очень понятно.
Лейтенант, махнув рукой — «все они одинаковы», — идет дальше, но останавливается — видимо, его осенила какая-то идея.
— Подожди-ка. — Он возвращается к милиционеру. — Света... из детдома, она этого девушка, как его... «качок», здоровый такой... у них зал на Пушкинской, в подвале...
— Костя его зовут, — сообщает милиционер. — Его мамаша с моей Галькой работает вместе...
— Ну, ясно!.. — Лейтенант идет дальше.
Он выходит на площадь, идет к одному из ларьков, стучит ногой в дверь. Очень не скоро слышится звяканье задвижки, дверь открывается, появляется заспанный, не протрезвевший с вечера базарный бомж Коля.
— Чего, — бормочет он. — Утро, что ли? Чего?
— Просыпайся! — брезгливо взглянув на него, велит лейтенант. — И друга буди! Быстро! Дело есть!..
Коля, с трудом кивнув, исчезает.
А в кабинете у директора Зайцева продолжается разговор. Он носит, правда, характер монолога — Зайцев молчит, а мэр подробно пересказывает все аргументы, услышанные им в поезде. На листочке написаны знакомые цифры — 400, 150, 10 лет, 4000 лет...
— Вот, дорогой Миша, — заканчивает мэр, — видишь — не такой я идиот, каким кажусь с первого взгляда!.. Пойми ты. — Он замолкает, собираясь с мыслями. — Пойми... это ведь не какие-то там инвестиционные мероприятия, хозяйственные акции, все такое... время меняется, Миша! Наше с тобой время — уходит! Помнишь, фильм Чаплина — так и назывался, «Новые времена». И у нас теперь — новые времена, Миша! Что — останавливать? Мешать? Назад тянуть? Мало того, что бесполезно, — правильно ли? Ты не ерепенься, не заводись — ты подумай!...
— Знаешь что, Семен? — нарушает наконец молчание Зайцев.
— Ну?
— Давай споем!...
— Не убедил я тебя?
— Нет. Не убедил. Всем будет хорошо — и городу, и стране, и нам с тобой... А детям-то будет плохо. Вот и весь разговор!..
— Да пойми ты! — вскидывается было мэр, но замолкает, поняв, что спор бесполезен. — Значит, враги мы с тобой?
— Значит, да...
Мэр снимает со шкафа гитару, проверяет строй...
Два немолодых, усталых человека поют, не глядя друг на друга, думая каждый о своем — поют песню их юности, старую песню из другой жизни.

Конец десятой серии

0

12

ОДИННАДЦАТАЯ серия
Ночь. Света спит на диванчике в купе поезда. Во сне она улыбается — видимо, ей снятся съемки, толпы поклонников, каннская лестница...
...Улыбается — только не во сне, а наяву — и ее сверстница, юная, но уже знаменитая актриса, недавняя кинозвезда Лариса Корецкая.
В загородном особняке банкира Зимина заканчивается .прием. Зимин и Лариса провожают гостей. Гости — а это солидные, серьезные, роскошно, но скромно одетые люди — прощаются, целуют руку Ларисе, кто-то хлопает по плечу Зимина — мол, повезло с женой!
Один за другим отъезжают шикарные лимузины. В доме прислуга начинает уборку. По территории участка расходятся охранники, которые в момент разъезда гостей сконцентрировались у дома и ворот...
— Ты знаешь, Лариса, — Зимин, махнув на прощание последнему гостю, ведет жену в дом, — наверное, это странно прозвучит... но я последние дни живу с ощущениями сбывшейся мечты!.. Ведь я почти всю жизнь — сорок лет из сорока семи — прожил не то чтобы в бедности... то есть и в бедности, но дело-то не в этом... — в постыдной зависимости от каких-то людей, которых не выбирал, не знал, а если знал — воспринимал с отвращением... Ты знаешь, что такое нагрузка?
Лариса, думая о чем-то своем, пожимает плечами.
— Я говорю не о физической нагрузке, нет... Давай посидим...
Они садятся в холле на диван.
— Машенька, — просит Зимин прислугу, — дай мне кофе, а Ларисе... что, Ларисочка?
Лариса опять пожимает плечами — ей все равно.
— Ну, сок... — Маша уходит. — Так вот, нагрузка — это педагогический термин... количество учебных часов, которые должен дать тот или иной учитель... и, соответственно, чем больше нагрузка, тем больше зарплата. Моя мать преподавала в профтехучилище черчение... отец нас бросил, мы жили вдвоем... и каждую осень, в начале учебного года, мама ходила полумертвая, переставала спать, ее трясло, потому что в училище распределяли эту проклятую нагрузку, и ей могли дать больше, а могли — меньше... И от этого зависело, сможет ли она платить за мой английский — я занимался с учительницей, — сможем ли мы ходить в филармонию, должен ли я буду все три месяца сидеть в пионерском лагере или хотя бы на месяц мы с мамой сможем куда-нибудь поехать вместе... И мы с мамой зависели от некой Локтевой, Татьяны Петровны... Она могла дать маме нагрузку, а могла не дать, поскольку была замдиректора училища, как раз по этим делам... С Локтевой надо было дружить, распивать с ней чай, глядеть ей в глаза и улыбаться!.. И весь мир сужался до размеров Локтевой!.. Я, кстати, пару лет назад, ради смеха, купил это училище, с Локтевой вместе! Мама до сих пор там работает, Локтева так же распределяет нагрузку, а мама по-прежнему боится, что нагрузки ей не хватит! И с этим ничего не сделать! Но мы с тобой — независимы! Над нами нет Локтевых, нет никого! Я всю жизнь мечтал о независимости и... о тебе, о такой, как ты!.. Хорошо, когда мечты сбываются! Ты настоящая королева, они были в восторге! Не буду скрывать — я волновался, я хотел, чтобы ты понравилась, ведь это — мои друзья, близкие мне люди!.. Говоря высоким стилем — твой первый выход в свет в качестве моей супруги прошел блестяще!..
В это время Маша приносит Зимину кофе, Ларисе — высокий массивный бокал с соком.
— Скажи, Саша, — задумчиво говор.ит Лариса, беря бокал, — а сколько стоит это зеркало?
Она показывает на ближайшую стену, где висит большое зеркало в деревянной оправе.
— Зеркало? — недоумевает Зимин. — А почему ты... при чем тут зеркало? Не знаю... долларов семьсот — восемьсот... А что?
— Ничего... это ничего, — так же задумчиво говорит Лариса и вдруг, резко встав с кресла, швыряет в зеркало бокал.
Зимин, вздрогнув от неожиданности, тоже встает.
— Что с тобой?
Лариса, схватившись за голову, почти падает обратно в кресло.
— Я больше не могу! — кричит она. — Я все здесь разнесу к чертовой матери! Я не могу больше!
Она, схватив чашку, швыряет ее куда-то в сторону, обливая диван.
— Твои друзья в восторге! — орет она. — У тебя мечта сбылась! А мне что делать? Что мне делать — ты об этом подумал. Видишь — я сама о себе позаботилась! Теперь у меня есть занятие! Завтра я поеду покупать новое зеркало! И новый диван! А послезавтра? Что будет послезавтра? Что?
Зимин молчит.
— Сашенька, милый, любимый, прости меня! — Лариса бросается к Зимину, обнимает, целует ему руки. — Прости, ради Бога! Я тебя обманула... я и себя обманула... я думала, что я смогу так жить... Ты... семья... нет, я не могу... что ты? Я два дня тут живу — и уже не могу!.. Сашенька, миленький, родненький, верни меня... верни обратно... я тебя люблю, правда, мне никто не нужен, но я просто не могу так!..
— Подожди! — пугается Зимин. — А ребенок?
— Что ты! — заливаясь слезами, кричит Лариса. — Какой ребенок? Я его уже ненавижу, этого ребенка! Я — актриса, я хочу сниматься! Я хочу сниматься в сериале, у Марии Сергеевны! И больше ничего, и никакого ребенка! Я понимаю — это ужасно, это чудовищно, вот и гони меня, отправляй обратно и забудь поскорей! Я тебе жизнь испорчу, я сама сдвинусь и тебя с ума сведу! Я два дня прожила с тобой в этом доме.,, я старалась, ты видел, я вела себя как жена, как хозяйка, я научилась говорить: «Маша, уберите!», я понравилась твоей маме — и все! Больше я не могу!
Зимин молчит.
— Хорошо, — говорит он наконец. — Завтра... впрочем, почему завтра? — Он берет телефон, набирает номер. — Сережа? Это Зимин. Посоветуй... Дело в том, что Лариса не хочет... не может рожать... съемки... Где можно решить этот вопрос?.. Да, срочно, потому и среди ночи... Перезвони, да!..
Он отключает телефон.
— Сашенька, милый, — пугается Лариса, — если ты думаешь, что я из-за кого-нибудь, что я тебя не люблю... нет-нет, мне никто не нужен, правда, я тебя люблю... но я не могу...
Зимин подсаживается к ней, гладит по голове.
— Все хорошо, моя девочка, — тихо говорит он. — Все хорошо...
Утро. В квартире Кости, на кухне, сидят лейтенант, Алевтина Степановна и сам Костя. Он — в трусах, взъерошенный, похоже, его подняли для разговора прямо с постели.
Все трое молчат.
Лейтенант, который, похоже, только что закончил рассказ, разводит руками — «вот так!».
Алевтина Степановна идет к телефону, набирает номер.
— Галька? Это я... Алевтина... Валерка твой вчера... вернее, этой ночью, стоял в оцеплении? Возле этого поезда проклятого? Ну? Чего спрашиваю я — ты не знаешь? Он домой пришел? Пришел — и что? Кончай, Галька, вертеться — меня жалеть нечего! Что он рассказывал?.. Ясно... Я с обеда сегодня... если доживу...
Алевтина Степановна кладет трубку, возвращается в кухню, садится. Она изо всех сил пытается сдержать слезы, но все-таки ей это не удается.
— Я почему пришел, — говорит наконец лейтенант Косте. — Ты ведь все равно узнаешь... Та же Галя не удержится, раззвонит... Я боюсь, как бы ты глупостей не наделал... Это, брат, жизнь, в ней не то еще бывает... Считай, повезло тебе, что сейчас выяснилось, кто она такая... А представь — поженились бы, да еще, не дай Бог, дети бы родились... Так что повезло тебе! Поэтому, очень прошу, без глупостей! Ты парень здоровый, не дай Бог, удар не рассчитаешь! А в тюрьму садиться из-за этой... Держи себя в руках, будь мужчиной.
Костя молчит.
— Чуяло мое сердце... — начинает причитать Алевтина Степановна. — Ведь говорила я тебе, Костенька! Тварь она детдомовская, только выгоду свою ищет! Сначала тебя окрутила, на все готовая была, а теперь, видишь, получше случай подвернулся — так она туда! И еще обиды тут разыгрывала! Артистка! Да пропади она пропадом, тьфу на нее, не расстраивайся, сыночек, родной, не стоит она того!
Костя молчит.
— Теперь вот что, — говорит лейтенант. — Теперь я с тобой хочу поговорить как со взрослым человеком, гражданином нашего города... Этот проклятый поезд — он ведь не одну твою судьбу переехал... весь город пострадать может... крутые дела готовятся...
Так, в двух словах... И вы, Алевтина Степановна, тоже учтите... Есть план... Ну, в общем, город наш собираются превратить в туристический центр... все купят, снесут, перестроят, а жители будут туристов обслуживать... Я думаю, девушки тоже не удержатся... По-наедут-то крутые люди со всего света с пачками долларов, а наши ребята будут им чемоданы подносить и девочек предлагать...
— Это кто же такое придумал? — возмущенно ахает Алевтина Степановна.
— Это придумала некая Галина Васильевна Коновалова, миллионерша, председатель компании «Росинвест». Она тоже едет в этом поезде, — поясняет лейтенант.
— Слыхала, — кивает Алевтина Степановна, — по телевизору показывали ее. Вроде простая такая русская баба...
— Она-то русская, — соглашается лейтенант, — да советники-то у нее!...
— Да неужели? — ахает Алевтина Степановна. — Ах вот оно что!..
— Ну, дело не в этом, — тут же говорит лейтенант, — они тоже разные бывают, как и все люди... Директор вашего магазина, между прочим, Хавинсон Израиль Самуилович — и ничего!
— Он-то да! — искренне соглашается Алевтина Степановна. — Все бы русские такие были!
— В общем, дело, конечно, не в национальных особенностях, а в финансовых интересах. — Лейтенант встает. — Это мероприятие огромные прибыли обещает... Вы, наверное, читаете газеты, смотрите телевизор и прекрасно знаете, что нечто подобное во всей России происходит, и наш Зареченск — далеко не первый... Но ты, Костя, учти — от молодежи очень многое будет зависеть. Если мы все скажем «нет» — может быть, эту заразу удастся остановить. А то, что надо ее останавливать, бороться — я думаю, ты понял... Не было бы этого поезда, этих заезжих богачей и знаменитостей — было бы, мягко выражаясь, спокойнее... При том, что ничего еще не началось, неприятностей уже не оберешься!.. Ты, я знаю, среди ребят авторитетом пользуешься — разъясни им, что к чему. И со мной связь поддерживайте. Я чувствую — придется мне возглавить борьбу... потому что начальство наше... В общем, больше некому... Пойду.
Он крепко, по-мужски, глядя в глаза, жмет Косте руку и выходит.
— Что же ты молчишь, сыночек? — Алевтина Степановна снова начинает плакать. — Ты скажи что-нибудь, обругай ее, тварюгу эту... кулаком стукни... Костенька, родной!..
Костя молчит.
На привокзальном базарчике идет обычная торгово-закупочная жизнь. Однако обычная она только на первый взгляд — чувствуется напряжение, тревога, лица у людей озабоченные, видно, что какая-то проблема не дает всем покоя.
Везде, во всех торговых рядах, идет обсуждение одного и того же вопроса. Заметно, что катализаторами дискуссии являются базарные бомжи Коля, Вова и еще несколько подобных им личностей обоего пола.
— Говорят, весь город купят, нас расселят, выгонят к чертовой матери, и будут здесь сплошные аттракционы, — заявляет Коля одной торговке.
— Как это? — вмешивается покупательница, замершая с пучком морковки в руке.
— Будет туристический центр для иностранцев, а мы будем им кофе подносить, а кто не хочет — выгонят! «Вам кофе в постель?» — «Нет, лучше в чашку!» — изображает Коля разговор барина с лакеем.
— Да ладно трепаться! — вмешивается мужик лет пятидесяти, по виду — отставной военный. — Не те времена!..
— Не скажите! — возражает женщина в очках, с учительской назидательностью в голосе. — Как раз — те времена!.. Все продается, все покупается... Те самые времена!
— Поезд-то стоит! — понизив голос, сообщает Коля.
— Так, говорят, мина!
— Говорят — мина! — охотно соглашается Коля. — Это ты, друг, верно заметил!.. Именно что «говорят»! А в монастыре крышу чинят — гляньте!
Действительно, на крыше монастыря видны рабочие, отдирающие листы кровли.
— Сто лет не чинили, а тут вдруг — нате! Наверное, мины испугались!
— Готовятся к чему-то, — соображает кто-то в толпе.
— Всю Москву уже скупили и пол-Петербурга, — авторитетно заявляет тетка с металлическими зубами. — Теперь до нас очередь дошла!
— Да прекратите вы! — возмущается отставник. — Что за дикость!..
Тут Коля замечает проходящего мимо лейтенанта.
— Гражданин начальник! — кричит он. — Вот вы у нас тут Советская власть плюс электрификация! Скажите — правда это?
Лейтенант, взглянув на Колю и едва заметно — но заметно — вздохнув, идет дальше.
— Во, видали? — многозначительно подмигивает Коля. — Вот так...
— Что «видали»? — возражает бывший военный. — Ничего он не сказал!..
— Но ведь явно что-то знает! — возражает женщина учительского вида. — Он даже не спросил, о чем идет речь! О какой правде!
— Подождите! — Мужчина-отставник быстро идет вслед за лейтенантом. — Один вопросик!
Вокруг лейтенанта довольно быстро образуется небольшая, но все-таки толпа, сыплются вопросы.
Лейтенант молчит, разводит руками, пожимает плечами, и, как ни странно, это «заводит» людей больше всего. Возникает яростный спор, все уже орут друг на друга, показывая в сторону поезда, кто-то кого-то берет за грудки... Лейтенант, взглянув на часы, решительно протискивается сквозь толпу, но его уход остается почти незамеченным — диспут продолжается.
В это время бомж Вова «выступает» на другом конце площади.
— Чего ты орешь? — орет он на хозяйку ларька, которой еще вчера безропотно подчинялся. — Да мне твоя машина что ты сама! Завтра снесут твой ларек и будешь ходить побираться, у иностранцев копеечку заграничную выпрашивать! Думаешь, сохранят твой центральный универмаг, — он пинает ногой ларек, — когда здесь западные туристы будут разгуливать? С землей сровняют, и тебя заодно! И не ори!
— Ты чего, Вовка, — пугается хозяйка. — Какие туристы? Пил бы меньше, что ли!
Вокруг ларька, привлеченные Вовиными воплями, собираются люди.
— А ты у народа спроси! — Вова указывает в ту сторону, где происходит начатый Колей диспут. — Волнуются люди! Переживают за судьбу родного города! Одна ты сидишь как клуша!
Люди у ларька устремляются на крик.
Тем временем дискуссия начинает напоминать митинг. При этом заметно, что большинство людей не понимают, что происходит, о чем идет речь, по какому поводу возник весь этот шум и гам, но слухи уже распространяются, и ощущение «что-то будет» делает свое дело.
Лейтенант, стоя в сторонке, наблюдает за происходящим. Дождавшись нужного — по его мнению — момента, он решительно протискивается в гущу толпы.
— Товарищи! — кричит он. — Успокойтесь!
Коля ставит перед лейтенантом пустой ящик из-
под бутылок.
— Встаньте, гражданин начальник! — просит он. — Возвысьтесь над толпой, а то вас сзади не видно!
— Товарищи! — заявляет в наступившей тишине лейтенант, встав на ящик. — Прежде всего — прошу всех сохранять спокойствие! Должен вам сообщить, что действительно существует проект, согласно которому наш Зареченск будет превращен в международный центр туризма. Детский дом будет расселен, большая часть домов снесена, город — перепланирован, а жители должны будут сначала работать на стройке, а потом — обслуживать туристов!
По толпе прокатывается ропот.
— То есть как это — «должны»? — возмущается кто-то. — Кому должны?
— Виноват! — говорит лейтенант, взмахом руки устанавливая тишину — Я сказал неправильно! Никто ничего не должен, все будет добровольно!
— Еще лучше! — кричат в толпе. — Дома снесут, а не хочешь на стройке надрываться — с голоду подыхай!
— Да на черта это надо!
— Жили нормально и будем жить!
— Товарищи! — кричит лейтенант. — Успокойтесь! Пока все это обсуждается! Официально заявляю — решение еще не принято! Даю вам слово — мы не допустим ограбления жителей нашего родного города! Мы не допустим, чтобы старики оказались на улице, чтобы дети-сироты из нашего детского дома, — он показывает на монастырь, — дети, для которых этот дом стал родным, были раскиданы по интернатам и спецприемникам! Мы не допустим, чтобы наша молодежь превратилась в жалких лакеев, услужливо склоняющихся перед наглыми западными туристами или нашими так называемыми «новыми русскими», которые еще хуже, еще наглее! Мы с вами должны отстоять наш город, и мы сделаем это!
Коля с Вовой вопят:
— Правильно! Верно! Молодец, лейтенант! .
— Я сейчас отправлюсь в мэрию, попробую узнать, что происходит. — Лейтенант сходит с ящика. — Не волнуйтесь — мы заставим наши власти дать информацию, а там — посмотрим!
Он уходит. Люди в толпе с уважением смотрят ему вслед.
...У себя в «штабном» вагоне Коновалова говорит по телефону. Илья и Семен стоят рядом.
— Да, мистер Смит, — Коновалова подмигивает своим аналитикам. —Работы не начнутся — они уже начались! Идет ремонт крыши! Завтра — официальное расселение детского дома и официальное же начало движения проекта! Все это вы увидите по Центральному телевидению! Пожалуйста — пусть приедет представитель! Только что пришел факс из Бюджетной комиссии правительства — они подтверждают готовность финансировать российскую часть проекта! Как ваши? Тоже? Прекрасно! Итак — смотрите наше телевидение! Нет, зачем же прямой репортаж? Смонтируют, озвучат!.. Мистер Смит, это Центральное телевидение, сообщать о новостях, которых не было, теперь не принято! Мы начинаем — примите поздравления! Счастливо! — Она отключает телефон. — Ну, братцы, дело движется! Бюджетная комиссия конгресса утвердила наши мероприятия. Деньги отпущены! Так. За дело! Юра! — зовет она охранника. — Значит, на завтра, на три часа дня — автобусы к детскому дому. План расселения готов?
Юра кивает.
— С областным начальством согласовано?
Юра снова кивает.
— Почем нынче?
— Нормально, — усмехается Юра, — в пределах.»
— Хорошо — говорит Коновалова. — А сегодня вечером у нас встреча с детдомовцами, как раз после концерта, за ужином, мы им и объявим... Тем более, я так думаю — все и так уже известно, город маленький... Артисты в курсе?
Юра кивает.
— Старков?
Юра снова кивает.
— Теперь так... — Коновалова задумывается. — Мы с господином мэром договаривались референдум провести... о согласии жителей города на переход к новой жизни... Надо нам это?
— Нет, конечно! — уверенно говорит Илья. — Но придется!
— И дело, конечно, не в мэре, — поддерживает его Семен, — а в том, чтобы народ не помешал...
— Народ ему мешает! — возмущается Коновалова. — Так. Ладно. Так... Давайте-ка вот что! Сегодня, в детском доме, перед концертом я выступлю, объясню, а на завтра на утро назначим референдум... к обеду подсчитаем...
— А вдруг не в нашу пользу будет? — сомневается Илья.
— Рискуем, Ильюша! Не привык еще?
Илья покорно кивает — «привык».
— Да, мое выступление — Юра! — надо по местному телевидению передать. Это технически возможно?
Юра кивает — «да».
— Ну да? — сомневается Коновалова. — Ты точно знаешь?
— С нами же телевизионная бригада едет, — поясняет Юра, — которая на фестивале работала. Я с ними говорил — они уже с местными связались, все будет работать...
— И ведущий, кстати, есть! Народный любимец! — вспоминает Коновалова. — Так. Ясно. Что еще?
В вагон быстро входит Милка, ассистентка Марии Сергеевны. Она сильно взволнована.
— Что такое? — удивляется Коновалова.
— Я сейчас пошла на рынок. — Запыхавшаяся Милка садится. — Ну тут, за вокзалом, на площади... нам с Машкой огурчиков купить, помидоров...
— Ну и что?
— Салатику... — Милка никак не может отдышаться. — Там такое делается! Целый митинг! Против вас!
— Так, — медленно говорит Коновалова, переглядываясь с Ильей и Семеном. — Ну-ну!..
— «Не дадим, — орут, — распродавать родной город, защитим детей-сирот, не хотим превращаться в лакеев...» Само собой — «Уезжайте в свой Израиль!»
— Все как полагается! — замечает Илья. — Молодцы!
— А самый главный там знаете кто? Лейтенант милиции! Который нас в детдоме встречал! Выступает, призывает — прямо Ленин в Октябре!
— А народ что?
— Слухи-то, я так поняла, уже вовсю! Никто же ничего не знает толком!
— Ошибка! — говорит Коновалова Илье и Семену. Семен качает головой — «нет!*.
— Нужна подготовка, — заявляет он. — Пусть накричатся, пар выйдет, узнают правду и успокоятся, да еще и обрадуются!
— Все это, надо полагать, организовано, — то ли спрашивает, то ли утверждает Коновалова.
Милка пожимает плечами — она не знает.
— Разумеется, — говорит Илья. — Чудес не бывает!
В этот момент за окном слышится аханье литавр, и духовой оркестр начинает играть «Песню защитников Москвы».
Коновалова отдергивает шторки. На перроне расположился духовой оркестр, рядом несколько молодых парней держат транспаранты с надписями: «Руки прочь от Зареченска!», «Защитим родной город!», «Ограблению трудящихся — нет!» И оркестр, и ребята с транспарантами — в Штатском, но руководит ими полковник Синицын.
— Начинаются дни золотые! — хмуро усмехается Коновалова.
— А знаете, какие слова в этой песне... что они играют? — прислушивается Милка. — «Нерушимой стеной обороны стальной разгоним, уничтожим врага!..» Помню, на пении учили...
— Это, значит, нас, — замечает Коновалова. — Что делаем?
— В двадцатые годы забавный случай был в одном городке... — говорит Илья. — Шла первомайская демонстрация, а около трибуны, внизу, стоял какой-то старик. И несколько часов подряд выкрикивал один и тот же призыв: «Смерть врагам капитала!» А из колонны в ответ кричали: «Ура!»
— Ну и что? — не понимает Коновалова.
— А вы вдумайтесь! «Смерть врагам капитала!» А кто враги-то? Те, кто шел мимо, демонстранты! Сработало привычное сочетание слов -— «капитал», «враг», «смерть»! И очень долго никто ничего не замечал!
— А потом что? — интересуется Семен.
— Кто-то опомнился!..
— Старика небось расстреляли!.. — хмыкает Коновалова. — Забавный случай... Что делаем-то?
Ни Семен, ни Илья не успевают ответить — в вагон вбегают взволнованные пассажиры.
— Галина Васильевна! — кричат они. — Что это такое? Это против нас? Немедленно отправьте нас отсюда! — Мало того, что мы здесь торчим третьи сутки, так теперь еще приходится в революции участвовать! В качестве врагов народа!
— Тихо! — призывает Коновалова. — Успокойтесь, господа! И посмотрите — оцепление стоит, и никто никого не трогает! А лозунги — ну что же!.. Не волнуйтесь!
Тем временем на перроне, помимо переодетых в гражданскую одежду солдат, появляются люди с площади во главе с теми же Колей и Вовой. Они скандируют: «Город мы не отдадим! Город мы не отдадим!»
Все пассажиры поезда — кроме тех, кто прибежал в «штабной» вагон, — смотрят из окон на толпу.
В одном из окон — проснувшаяся от шума Света. Она тоже, ничего не понимая, смотрит на перрон.
Пассажиры, продолжая испуганно возмущаться, постепенно покидают «штабной» вагон.
— Что делаем? — настойчиво спрашивает Коновалова у Ильи и Семена.
— Думаем, — спокойно отвечает Илья. — Что мм еще можем делать!..
...В это время Витя у себя в комнате чистит картошку. Ирина проверяет тетрадки. При этом они оба довольно дружно и слаженно что-то поют. Слышится стук в дверь.
— Да! — говорит Витя. — Войдите!
Входит лейтенант.
— Приветствую! Как говорится — уже спелись?
— Спелись, Севочка, — улыбается Ирина. — Именно...
— Значит, Виктор Николаевич, докладываю. — Лейтенант ставит портфель на ближайший стул. — Ко мне вчера Ира приходила, рассказывала... Мы — то есть город — начали борьбу с этими делами... Не волнуйтесь — детдом отстоим. Но было бы очень хорошо, если бы вы лично приняли участие. Олимпийский чемпион, заслуженный мастер спорта, проездом в нашем городе, благородный поступок совершен на глазах у всех — спас детдомовского ребенка от хулиганов! Вот если вы подадите свой голос в защиту города — будет очень хорошо!
— Подождите! — Витя откладывает ножик и картофелину. — А что происходит?
...— Противно, честное слово! — Лейтенант садится. — Что у нас за народ!.. Воистину — «страна рабов»! Быдло — оно быдло и есть!.. Я действовал — смех сказать — как в плохих фильмах про революцию! В место массового скопления народа — на рынок — заслал парочку агитаторов. Они пустили слух, устроили шум, еще несколько ребят из воинской части, друг Синицын выделил, раздали листовочки, которые в той же части на ксероксе настрогали, — и пожалуйста! Люди уже волнуются, уже всеобщее возмущение и уже — что самое страшное — на все готовы! Теперь крикни «бей жидов» — пожалуйста! Крикни «громи поезд» — ради Бога! Чего боятся, что отстаивают — и сами не знают, терять-то нечего, половина безработных, у других зарплата нищенская, вроде для них-то эти перемены как раз и необходимы! Нет — лишь бы не трогали! Лишь бы усилий не прикладывать хотя бы на то, чтобы понять, о чем речь идет! Так что рад доложить — капитализм в городе Зареченске не пройдет!
— Что-то я не понимаю, — говорит Витя. — Ира! Ты собиралась вчера узнать, как и куда лучше расселить детей из детдома...
— Ну да, — кивает Ира. — При чем тут остальные мероприятия?
— Ну как же? — Лейтенант изумляется Витиной недальновидности. — Это же связанные вещи! В родном детдоме! Произойдет то, чего вы и добивались! В принципе, — доверительно, по-свойски говорит лейтенант, — я ведь на вашем участии не настаиваю... Если вы по каким-то причинам не хотите «светиться» — не надо! Я просто считал своим долгом вас успокоить, поскольку вы интерес проявили!..
— Да-да, спасибо, — кивает Витя. — И что же теперь будет?
— Народ возмутится, — весело заявляет лейтенант, — поднимется на борьбу против эксплуатации, за право иметь сортир на огороде и один телефон на квартал... Мы, я думаю, бахнем информацию в центральные газеты... для поддержки... Тем временем найдем мину — и ту-ту в буквальном смысле!
— А правильно это?
— То есть?
— Ну... может быть, стоит людям объяснить, что на самом деле происходит?..
— Подождите, — улыбается лейтенант растерянно. — Вы, Виктор Николаевич, попросту говоря, за кого? Вы же сами... Ира говорила... возмущались, и все такое!
-Я про детдомовских ребят думал, — поясняет Витя, — и продолжаю думать. Вот и все!
Лейтенант молчит — реакция Вити, которого он считал союзником, для него полная неожиданность.
— Подождите, — говорит он наконец, — давайте разберемся... Вы ведь знаете, что тут, в нашем городе, готовится. Вы считаете — это хорошо?
— Конечно, — уверенно говорит Витя. — Детдомовские ребята — вот единственная проблема! А так!.. Я здесь три дня, почти нигде не был — и то вижу, что завал полный! Конечно, надо жизнь менять!
— Понятно. — Лейтенант смотрит в сторону. — И, возвращаясь к нашим баранам?.. Которые там митингуют на площади?
— Зря вы, кстати. — Витя слегка морщится. — •Люди все-таки... Их бы успокоить, объяснить им. !'что к чему... Зачем вы это устроили — листовки, ''Агитаторов!..
— Да',1 наверное, зря. — Лейтенант встает. — Детей жалко... Им-то будет хуже!..
— Это да, — вздохнув, соглашается Витя, — это — верно... Буду следить, -ездить по интернатам, смотреть, чтобы не обижали... Я договорился... Привыкнут потихонечку, освоятся...
— Одна надежда...
Слышится шум въезжающей во двор машины.
Витя выглядывает в окно — это приехал большой белый, с синей надписью трейлер.
— Заканчивайте эту ерунду, — жестко требует Витя. — Митинги, листовки1! Только побоища не хватало! Ого!
Последнее восклицание относится к тому, что Витя увидел во дворе, когда мельком глянул в окно.
Из трейлера выгружают ящики, коробки, полиэтиленовые упаковки — это угощение и подарки для детдомовских детей в связи с сегодняшним праздничным вечером.
Ирина, подойдя к окну, тоже смотрит ,во двор.
— Да, не поскупилась миллионерша, — смеется Витя, —ребятки душу отведут! Ты смотри — и водка, и коньяк! Это., надо полагать, взрослым., то есть нам! А это что такое?
Из трейлера выгружают части большого белого куба.
— А это, видимо, Старков будет выступать, — догадывается Ирина, — я яо телевизору видела, он на кинофестивале стоял на такой штуке... А у нет мышцы настоящие?
— А какие же? — смеется Витя.
— А я где-то читала, что культуристы эти накачанные только для вида, а силы у них нет!
— Да ну, глупости! Он небось- двести пятьдесят килограммов лежа жмет! Как это — сил нет!..
Витя и Ирина разговаривают, стоя спиной к лейтенанту. Они явно увлечены происходящим во дворе. Воспользовавшись этим, лейтенант достает из портфеля . изготовленный подполковником Синицыным взрыватель и связку патронов и аккуратно, неслышно кладет это все в угол, под тряпки, прислоненные швабры, за вставленные друг в друга ведра с засохшей краской...
— Извините!'— говорит он. — Что делать!..
Витя и Ирина оборачиваются.
— Пойду!' — Лейтенант идет к двери. — Не волнуйтесь, Виктор Николаевич,— все будет в порядке!
Он аккуратно прикрывает за собой дверь.
— По-моему, большая скотина твой Севочка! — замечает Витя.
— Да, — соглашается Ирина. — Редкая!.. Хотя человек и неглупый...
— Тем хуже! Опаснее...
вйтя снова берется за ножик, Ирина открывает очередную тетрадку, они улыбаются друг другу и начинают петь.
...На перроне по-прежнему играет оркестр, молодые парни держат лозунги и плакаты.
Толпа на перронесильно увеличилась. Люди читают листовку, спорят, обсуждают ситуацию.
Каретников и Света смотрят из окна купе на перрон. — Сума они, что ли, спрыгнули?— изумляется Каретников. — Чего вдруг?..
— Тебе легко рассуждать, — говорит Света. — У людей жизнь меняется! Привыкли к одному, а тут!.. Смотри — Капитоша бежит!
Действительно, на перроне появляется Вова, который пытается уговорить милиционера из оцепления пропустить его в поезд.
— Эй! — кричит Каретников в окно. — Он ко мне! Пропустите!
Милиционер пропускает Капитошу, и тот несется к поезду.
— Эй, артист! — кричит кто-то- из толпы, узнав Каретникова. — Скажи своим капиталистам, чтобы уматывали! А то сами поезд толканем, и покатитесь!
— Однако! —. Каретников садится. — Что же это будет!..
В купе вбегает запыхавшийся Капитоша.
— Светка! — Он сильно озабочен. — Слушай... Костя все знает!
— Да что он знает? — спрашивает Света, начиная догадываться, о чем идет речь.
— Что, что! —» Капитоша оглядывается на Каретникова. — Ты где ночевала?
— Вова, — ахает Света. — Да у нас... ничего не было! Ты что?..
— Я ничего. — Капитоша смотрит в сторону. — Я-то чего? А Костя, видишь, озверел...
— Ну и дурак! — вспыхивает Света.
— Может быть, мне поговорить с ним? — предлагает Каретников. — Хотя... не поверит... .
— Это точно, — соглашается Капитоша. — Никогда в жизни! И хорошо! — подмигивает он Свете. — И ладно! И сиди себе тут, не высовывайся! Я твои вещи принесу... да какие там вещи... а Михаилу Борисовичу письмо напишешь... или сбегаешь попрощаешься, когда стемнеет... и с ребятами тоже... Если решила — все! А то Костю увидишь, расстроишься, задумываться начнешь!..
— Пожалуй, — говорит Каретников. — Менять судьбу — так уж менять! Подождите, братцы, пойду я в вагон-ресторан, принесу поесть чего-нибудь...
Он выходит.
— Все нормально, Светка! — поспешно заявляет Капитоша, заметив, что глаза девушки наполняются слезами. — Молодец! Решила — все!..
...В «штабном» вагоне продолжается совещание.
— Ну! Ну? — требует Коновалова. — Идеи давайте!
Илья и Семен молчат.
— И что за народ! — Коновалова с отвращением смотрит на толпу за окном. — Для них же стараешься, а они!.. А, между прочим, скандал нам не нужен! Все спокойно должно быть и строго добровольно! Надо делать что-то! А может, плюнуть? Пусть живут как хотят!
— Плевать поздно! — напоминает Илья. — Деньги уже пошли! Мы отвечаем за недвижимость в Москве!
— Ну и черт с ней! — бушует Коновалова. — Все отдадим и будем жить как люди!
— Как какие люди? — вежливо спрашивает Семен. — Вот эти? — Он кивает на толпу.
Да... — вздыхает Коновалова. — Простой народ!.. Их, конечно, можно понять!..— Разрешите?'— В вагон входит лейтенант:
— Добрый день!
— Взаимно — отвечает Коновалова, переглянувшись с Ильей и Семеном. — Проходите, гражданин начальник! Вас-то нам и надо!. . Вы ведь от народа прибыли?'
— От него! — улыбается лейтенант.
— И что?-
— Народ протестует, негодует и возмущается! Сами видите... и слышите!:.
— А вы их вождь и идейный вдохновитель?- — спрашивает Коновалова. — Садитесь... Так, нет?
— Так, — соглашается лейтенант. — И хочу заявить — ни на какие уступки мы не пойдем! Если что —выставим живой щит и будем препятствовать! Люди готовы отстоять родной город! И детдомовских детей, кстати!
— Понятно, — кивает Коновалова. — А позвольте. узнать — зачем вы это все затеяли? Вам-то чего?
— Я в: этом городе, — начинает лейтенант, — среди этих людей!..
— Ой ладно! — с досадой морщится Коновалова. —Все свои! Вы ведь зачем пришли? Договариваться, чего-то своего добиваться, а не речи произносить! Вот и давайте договариваться! Все всё понимают... А если денег?.. Попросту говрря!.. А?
— Галина Васильевна!.. — Лейтенант с укоризной разводит руками. .
— А если много денег?
— А много—это сколько?
— Вот это я понимаю! — говорит Коновалова. — Обсудим!
— Нет-нет! — заявляет лейтенант. —Я только из любопытства спросил!.. Никаких денег, ни в коем случае!
— Карьеру, значит, делаете, — понимающе, даже сочувственно говорит Коновалова.— Это пра-вишьно.;Что деньги?.. То они- есть, а то бац — и нет!.. Так!.. А что мы в смысле карьеры можем предложить? Наш проект — он ведь и охранного обеепечениятре-бует... — Лейтенант отрицательно-качает головой.— Понятно — мало... А то и представительства-в совете директоров... отторода... канраз по правамтрудящихся... А трудящиеся, глядишь,оценят,выберут-куда-ни-будь, в ту же Думу... Вы по-образованию юрист?— Лейтенант-кивает. — Ну вот...-я направление верно поняла?
Лейтенант улыбается —«мол, верно!».
— Эй Господа!
Она, оглянувшись, видит, что Илья с Семеном вполголоса, но очень увлеченно -чтото ¡обсуждают, глядя на дисплей-компьютера.
— -Слышали, о>чем мы тут воркуем?
— Да-да,— говорит Илья, продолжая-набирать какие-то цифры.
— Мы слышали... Галина -Васильевна, -нам не нужен посторонний-человек,-который к тому же способен предать при первом удобном случае. А эти люди на перроне пусть вас не смущают— мы сумеем их успокоить, причем очень быстро.
Он нажимает клавишу, из принтера вылезает листок.Илья протягивает-его Коноваловой.
—Ну, правильно, — усмехается Коновалова, взглянув на -листок.— Могли бы и - быстрее сообразить!.. Слушай, друг, — говорит она лейтенанту, — Похоже, без тебя обойдемся... Извини... Судя по всему — ты к раздаче опоздал, котлеты кончились... Денег могу подкинуть, немного... за беспокойство... Ты небось ночь не спал, бегал, толпу агитировал... Бери, пока я добрая! А так... мои ребята, видишь, поумнее оказались!
— Я не знаю, что вы решили, — с трудом сдерживаясь, говорит лейтенант. — Ноя бы на вашем месте не торопился!..
— Окажись сначала на моем месте, — замечает Коновалова, — потом будешь решать... А чего ты обиделся? Если у нас не получится, без тебя не сможем обойтись — позовем, попросим... Пока вроде обходимся. Дело такое...
— Только в следующий раз!..
— Дороже. Понятно!.. — соглашается Коновалова. — Ты не злись, милый! Приучайся дела спокойно вести! Теперь — извини.
Лейтенант, резко повернувшись, выходит.
— Такая сволочь, кстати, и пригодиться может, — говорит Коновалова. — Старательный, активный... Ну что — поехали?
Илья, кивнув, нажимает на клавишу. Семен делает то же самое у другого компьютера. Два принтера начинают выдавать листы. На каждом листе заметна надпись — «акция».
...Света, Капитоша и Каретников завтракают в купе. — Надо, кстати, поговорить с Марией Сергеевной, — говорит Каретников Капитоше. — Пускай тебя в группу включат, оформят, ну хоть ассистентом режиссера или бутафором... Поедешь с нами на законных основаниях, а там, глядишь!..
Вдруг он, поперхнувшись, резко встает и поспешно задергивает шторки на окне.
— Ты чего? — удивляется Света.
— Глаза болят от солнца, — поясняет Каретников. — На съемках-то — свет, прожекторы, вот глаза и устают... Многие артисты поэтому темные очки носят все время, Марчелло Мастроянни, например!..
— Вон что! — с уважением говорит Капитоша.
Каретников, конечно, врет. А дело в том, что на
перроне он увидел идущих к поезду Ларису Корецкую и Зимина.
Лариса и Зимин, не глядя друг на друга, идут к вагону Марии Сергеевны.

Конец одиннадцатой серии

0

13

ДВЕНАДЦАТАЯ СЕРИЯ
В купе Марии Сергеевны — она сама, Милка, Зимин и рыдающая Лариса.
— Мариечка Сергеевна, простите! — *сается Лариса.— Дура я! Всех замучила, Сашу замучила, вас чуть не подвела! Что со мной случилось, как я вдруг решила, что смогу не играть, не сниматься! Затмение нашло!
— Подожди, Лариса! — останавливает ее Мария Сергеевна. — Ты вот что скажи... а ребенок?
— Ребенка не будет! — поспешно говорит Лариса. — Я сегодня утром была... Потрясающе! Не больно, ничего! Два часа — и все дела! И мы с Сашенькой сразу на вертолет — и сюда! Нет никакого ребенка, я хорошо себя чувствую, я готова хоть завтра! Хоть сейчас!
— Ну ладно! — Зимин встает. — Вот, Мария Сергеевна, как говорится — передаю по описи... Извините, что так получилось, я ведь невольный виновник всех этих пертурбаций... Я излишне заботился о собственном счастье, а этого, видимо, делать не следует. Судьба, или Бог, или уж я не знаю кто... этого не любят... Желаю вам!..
— Подождите, Александр! — просит Мария Сергеевна. — К сожалению, все не так просто...
В этот момент, постучав, в купе входит Володя Каретников.
— Доброе утро! — говорит он, пытаясь по лицам присутствующих понять, что происходит, поскольку причины возвращения Ларисы ему неизвестны. — Привет, Лариска! А ты чего вернулась? Зонтик забыла?
— Сниматься вернулась! — мрачно сообщает. Милка. — Принесла себя в жертву ради нас! Без нее-то кина не будет!
— Зачем вы. так, Людмила Евгеньевна? — Лариса готовится зарыдать. — Я столько пережила!..
— Пока ты переживала, — злорадно говорит Милка, которая, как известно, терпеть не может Ларису, — мы замену тебе нашли! Так что!..
— Подожди, Мила! — останавливает ее Мария Сергеевна. — Подожди!
Лариса, мгновенно побледнев, цепляется за плечо Зимина. Она близка к обмороку, и это — искренне.
— Как? — шепчет она. — Кого? Нет... не может быть... Зачем же тогда...
. Зимин молчит.
— А что ты удивляешься? — раздражается Каретников. — Ты же уехала! Более того — улетела! А тут нашлась девочка... совершенно замечательная, талантливая и красивая... Так что — извини!...
— Господи! — шепчет Лариса. — Но ведь я лучше, Мария Сергеевна!^ Я лучше, меня все знают, меня зрители любят! Как же так! ..
Слышится стук в дверь.
Да, — говорит Мария Сергеевна. — Войдите!
В купе заглядывает Света, за ней маячит Капитоша.
— Доброе утро! — говорит девушка. — Володя, мы пойдем, я все-таки решила...
Она, увидев Ларису, замолкает.
— Проходи, Света. — Мария Сергеевна пытается скрыть растерянность. — Садись... Видишь ли...
Лариса сначала не обращает на Свету внимания, но, заметив, что ее приход вызвал напряженность и неловкость, постепенно догадывается о том, что это и есть ее соперница.
— Это вот эта, что ли! — громко и нагло заявляет вдруг Лариса. — Мария Сергеевна — вы ее... вот ее,., нашли? Это она красивая? И талантливая? Володька, ты в своем уме? Ну, знаете!..
— Плохо играешь! — с отвращением говорит Ларисе Каретников. — Разучилась, что ли, за два дня? Пережимаешь, орешь!..
— Я-то думала! — продолжает в том же духе Лариса. — Даже испугалась — неужели и вправду нашли получше? Просто анекдот какой-то! Да ей на общем плане, в толпе стоять — и тр!..
— Помолчи! — почти кричит Мария Сергеевна. — Прав Володя — плохо играешь! Безобразно! Лучше помолчи, а то сейчас обратно вылетишь на своем вертолете! Так, выйдите-ка, господа, все отсюда — дайте нам с Людмилой Евгеньевной посоветоваться! Вы извините, — уже спокойно говорит она д Зимину, — но дело есть дело!..
— Конечно, конечно! — Зимин встает.
Все, кроме Милки, выходят в коридор.
— И ты, Володя, задержись! — просит Мария Сергеевна Каретникова.
В коридоре поезда, разойдясь в разные стороны, стоят Света с Капитошей и Лариса с Зиминым. Они молчат и друг на друга не смотрят.
А в купе Марии Сергеевны идет спор.
— Да гоните вы эту Лариску! — требует Каретников. — Тоже — сука в ботах! Все игрушки! Света со своим парнем поссорилась, все, как говорится, на карту поставила!
— Лариса тоже поставила! — возражает Мария Сергеевна. — И побольше!
— То — хочу, то — не хочу!.. Опять хочу!.. Ей же плевать на все, кроме самой себя! — с ненавистью говорит Милка. — Мне на ее банкира больно смотреть! А этой твари хоть бы что!
— Тихо, тихо! — релит Мария Сергеевна. — Спокойно, братцы! Думаем о деле! Дело — прежде всего! Света — новое лицо, открытие, новый интерес зрителя...
— Правильно, — радуется Каретников.
...— Или — нет! Где гарантии? Сумеет она роль протянуть через тридцать две серии? Это ведь не на вокзДле выкобениваться! Способная девка, да — а школы-то нет! Ремесла нет! А Лариска — профессионал, это мы знаем! Она — сделает!
— И получится — опять Лариска! — возражает Милка. — Опять то же самое!
— То же или не то же — это- моя забота! — возражает Мария Сергеевна. — Конечно, свеженькая девочка — это... Господи!
Она испуганно вздрагивает, потому что об оконную раму разбивается брошенная с перрона бутылка.
Демонстрация протеста продолжается — на перроне по-прежнему стоят парни с лозунгами. Но восставший народ в большинстве своем рассеялся, духовые оркестранты лениво перекуривают, кто-то потягивает пиво...
Но на перроне появились новые лица — это ребята-« качки», друзья Кости. Бутылку швырнул кто-то из них. Самого Кости нет.
— Светка! — орут они. — А ну выходи!.. Выходи, иоганка! Мы тебя в кино снимем не хуже артиста твоего! Все по очереди! Чего прячешься!
Один из парней пронзительно свистит в два пальца, другой раскачивает на ладони пустую бутылку, готовясь запустить ее в стекло.
К парням бегут милиционеры оцепления, окружают и выталкивают с перрона на площадь. Спокойствие, таким образом, восстанавливается.
— Да! — многозначительно замечает Мария Сергеевна. — Это, я так понимаю, друзья отвергнутого возлюбленного!.. Мстят за товарища! А ведь съемки-то здесь будут проходить, среди этих милых, душевных ребят!..
— Купчиха охрану даст! — не очень уверенно говорит Милка.
— И что? Вое время думать — не швырнет ли какой-нибудь кретин бутылкой в кинокамеру? Или в голову той же Свете? Хорош творческий процесс! А в массовых сценах сниматься-шо местные будут, в том числе и эти набегут! Придут на съемку законным образом — и что? Обыскивать каждого? Нет, ребята, это мне не нравится...
— Так что же мы — Свету прямо к этим придуркам отправим? —мрачно 'Спрашивает Каретников. — И что будет?
— Не знаю, — жестко говорит Мария Сергеевна. — Вот Господь Бог — он отвечает за всех. И за Свету, и за ребят этих, и за жениха брошенного... и вообще — за порядок в мире. А я — не Господь Бог!.. Я за себя с большим трудом отвечаю... н то не всегда. А Света — ну что делать?.. Если бы она была заведомо лучше Ларисы — я еще понимаю, стоит рисковать... А в этой ситуации, когда и так риск — потянет, не потянет, да тут еще!.. Милка — зови ее!
— Кого?
— Свету! Будем разговаривать...
Милка, негодующе фыркнув, выглядывает в коридор.
— Светочка! — ласково говорит она. — Зайди!
Света и Капитоша идут к купе.
Зимин испуганно смотрит па Ларису, но в глазах Ларисы вспыхивает злое торжество — она понимает, зачем позвали Свету.
И действительно — буквально через секунду Света, изо всех сил сдерживая слезы, быстро выходит из купе и, глядя прямо перед собой, идет мимо Ларисы и Зимина к тамбуру.
— Вот так! — удовлетворенно замечает Лариса. — А то — ишь, выискалась! Анекдот, честное слово! Пойдем, Саша, поговорим с ними!
Она идет к купе Марии Сергеевны, Зимин — за ней.
Каретников, выскочивший было вслед за Светой, остается в коридоре.
— Довольна? — зло спрашивает он проходящую мимо Ларису.
— Сволочь ты, Володя, — тихо, устало, без актерского нажима, говорит Лариса, остановившись около него. — Ты, можно подумать, сам не знаешь, как это, когда играть хочется!.. Ты эту... девушку жалеешь. А я, между прочим, от ребенка избавилась, всю свою жизнь поломала! А я ведь люблю его. — Она кивает на Зимина. — Его, а не его деньги!.. Ты Свету жалеешь — так давай от роли откажись, из солидарности! Не откажешься ведь! И правильно!.. Так чего ты от меня хочешь!..
Она проходит мимо Каретникова в купе Марии Сергеевны, Зимин — за ней.
А Света и Капитоша выходят на привокзальную площадь. Света останавливается, оглядывается — похоже, она не узнает родной город.
— Вот они — три метра, — шепчет про себя Света. — Как просто все...
— Светка, — робко говорит Капитоша. — Пойдем... пойдем домой... пойдем, полежишь, отдохнешь, а я тебе чаю принесу, пончиков, баба Варя сегодня пончики пекла, с повидлом... пойдем!..
Он берет-Свету за руку, ведет в сторону детдома.
Около ларька, торгующего пивом, водкой и шашлыками, стоит команда «качков». Среди них — Костя. Ребята пьют водку, запивают пивом, курят. Костя мрачен ¿зол и заметно пЪян.
Когда Капитоша и Света проходят мимо, ребята толкают Костю — «смотри!». Один из парней уже засовывает в рот пальцы, готовясь свистнуть, но стоящие рядом одергивают его.
Костя и Света встречаются глазами.
— Что, выгнали? — спрашивает Костя, кивнув в сторону поезда.
— Выгнали, Костя, — отвернувшись, говорит Света.
— Иди, иди! — Костя с презрением смотрит на девушку. — Отсюда тоже выгнали!..
Капитоша ведет Свету дальше.
Один из парней разливает водку, все, в том числе и Костя, выпивают.
...В «штабном» вагоне Коноваловой готова довольно внушительная стопка акций.
— Ну, господа, — говорит Коновалова — Пора!
Илья и Семен встают.
— Стоп, стоп! — усмехается Галина Васильевна. — Вы-то куда? Только еще вас там не хватало. Юра! — зовет она.
Появляется охранник.
— Порядок?
Юра кивает.
— Пошли!
Юра укладывает в кейс стопку акций, другой охранннк берет еще один кейс, вешает на плечо, мегафон-матюгальник... Третий охранник берет ноутбук,.
— Когда-то, помню, приходилось мне выездной торговлей заниматься! — усмехается Коновалова..— С грузовика — водкой или американскими джинсами рязанского пошива!.. Вспомним молодость!
Коновалова с охранниками, выходит из вагона.
Вялотекущая демонстрация на перроне при виде «классового врага» замирает.
— Она! Та самая! — переговариваются люди.
— Господа! — обращается к ним Коновалова. — Пойдемте! Всех касается! Пошли, пока не поздно! Успеете еще напротестоваться!
«Народные массы», переглянувшись, идут следом.
Коновалова, с охранниками выходит на площадь. Здесь также узнают миллионершу.
Галина Васильевна, оглядевшись, замечает невдалеке стол, на котором разложены книги-детективы с голыми девицами на обложках, фантастикас монстрами и киберами...
— Все книги выдающегося мастера боевиков, триллеров и детективов Павла. Филимонова! — выкрикивает продавец. — Последние экземпляры! Супербестселлер «Внуки.подземелья»! Все книги...
По знаку Коноваловой Юра подходит к. продавщ книг, что-то говорит, продавец.возмущается,.,отказывается, тогда Юра вынимает из кармана пачку денег, протягивает продавцу несколько бумажек. — и того как ветром сдувает вместе с его товаром.
Юра и охранники садятся за стол, открывают чемоданы — один с акциями, другой — с деньгами, открывают и компьюте. Вокруг постепенно собирается народ, в первых рядах — бомжи Коля и Вова.
— Товарищи, будем бдительны! — выкрикивает Коля, с интересом следя за действиями «коновалов-цев*. — Готовится очередной обман или провокация! Мы должны все как один...
— Граждане! — говорит Коновалова в мегафон, заглушая Колины вопли. — Я — Галина Васильевна Коновалова, президент компании «Росинвест»! Это против меня вы протестуете с самого утра! Но прежде нем протестовать — послушайте, © чем идет речь! Сегодня вечером я подробно расскажу о наших планах по местному телевидению. Но, разма площади возник митинг, мы решили все вам объяснить, не дожидаясь вечера!
Люди внимательно слушают. Взгляды очень многих притягивает лежащий ща столе открытый чемодан, набитый пачками денег.
...В .это время в кабинете мэра происходит нечто сильно-напоминающее-скандал. Участвуют в.нем сам мэр, начальник милиции .полковникСкворцов и лейтенант Самошин,
— История России продолжается! — вопит красный от гнева и крика мэр. — Был у нас Стенька Разин, ЕмельянЛугачев,¡потом товарищ Ленин, а теперь еще ОДин "народный зас-тупничек объявился — лейтенант Самошин! А ты, — он поворачивается к полковнику, — чего смотришь? Твой подчиненный!
— Он сегодня выходной! — мрачно замечает Скворцов. — А в свободное время... может, он для отдыха классовой борьбой занимается!..
— Мы, — твердо заявляет лейтенант, — грабить народ не дадим! И вы меня простите, Семен Петрович!.. Когда у кого-нибудь в темном переулке часики снимут или бумажник отберут — что начинается? «Где милиция, куда она смотрит?» А тут весь город почистить собираются, причем внаглую! А милиция смотреть будет? Нет уж!
— Да с чего ты это взял? — возмущается мэр. — Кто кого чистит?
— Люди говорят! Ко мне за помощью обращаются! Что я должен делать?
— Короче, — вмешивается Скворцов, — пока я еще тут начальник. И я тебе приказываю — прекращай эти дела! Иначе за организацию массовых беспорядков...
— Я поражаюсь! — перебивает его мэр. — У вас террорист на свободе разгуливает! Поезд стоит, железнодорожное сообщение нарушено! А они тут в политику ударились!
— Семен Петрович! — В дверь заглядывает взволнованная секретарша. — Скорей бегите, я вам очередь заняла! Скорей, пока дают!
— Что дэют? — удивляется мэр.
— Акции!
— Какие акции?
— Компании «Росинвест». — Секретарша радуется произведенному эффекту. — Только паспорт возьмите! Или любой документ! Там до пяти, по-моему! Без обеда!
— Галя! — вопит мэр. — Иди сюда! Ты английский язык знаешь?
— Нет, — теряется секретарша.
— А японский?
— Тоже нет, а что?
— Тогда, — требует мэр, — русским языком объясни — что происходит?
— Компания «Росинвест», которая наш город собралась переделывать, — обиженно говорит секретарша, — выпустила акции. Каждый житель города может получить. Как долю будущих прибылей. Теперь мы — совладельцы всего, что тут будет!
— И почем каждая акция?
— Бесплатно дают! По паспорту, все, как положено, список составляют, в компьютер вносят, чтобы второй раз кто-нибудь не получил! Бесплатно!
— Интересно, — настораживается лейтенант. — За просто так раздают будущие прибыли? Всему городу? А ну-ка покажите эту самую акцию!
— А я ее продала! — гордо заявляет секретарша.
— Кому?
— Да им самим! Они... там два парня... а Коновалова объявила — кто не хочет ждать доходов, может прямо тут эту акцию продать. За десять долларов по курсу... И тут же деньги дают! Вот! — она открывает сумочку, достает кошелек, вынимает деньги. — Я подумала — чем ждать неизвестно чего, знаете, как у нас — все отнимут, всех посадят и вообще ничего не получишь... думаю — лучше я сейчас получу! И многие так... почти все!..
Начальство молчит, переваривая неожиданную информацию.
— Гениально! — говорит, наконец лейтенант. — Блеск!
— Может быть, — соглашается мэр. — Только я не понял ничего.
— Всем раздают акции, — поясняет лейтенант. — Кто взял — заинтересован в перестройке города! Как бы одобряет все перемены! А чтобы прибыли не отдавать — компания эти акции тут же скупает!
— А зачем же люди их продают?
— А потому что не верят ни в какое будущее! Как ваша Галя! Лучше сейчас! Но если человек деньги получил — протестовать ему вроде как неудобно! Он уже в доле! А кто поумней — акции сохранят, они тем-более заинтересованы, чтобы все происходило!
— Лихо! — замечает Скворцов.’— Однако всем по десять долларов — приличные деньги!..
— По сравнению с тем, что отсюда можно выкачать, — копейки! — усмехается лейтенант. — А завтра они какую-нибудь лотерею организуют — и народ в пять раз больше просадит! Один житель «мерседес» выиграет на глазах у всех, а остальные — последние копейки отдадут! Все и окупится! Или можно ценные бумаги выпустить, деньги собрать, прокрутить и себе еще навар устроить! И при этом — тишина, и спокойствие!..
— А ну-ка, — командует мэр, — поехали посмотрим, что там творится!
Все трое быстро выходят из кабинета.
...На рынке тем временем идет процесс капитализации Зареченска. К столу протянулись две длинные очереди. В одной Юра выдает акции, вписывая паспортные данные, второй охранник вносит их в компьютер. В другой очереди акции обменивают на деньги.
Невдалеке стоят бомжи Коля с Вовой, вид у них растерянный. Рядом с ними парни по-прежнему держат транспаранты. Сюда же перемесгилСя.духовой оркестр.
Коновалова ютоит, окруженная людьми, и ведет беседу.
— Кто вам таких глупостей наговорил! — возмущается она. — «Не допустим ограбления народа!» Да что грабить-то? Ч.то у вас взять, милые? Видите — даем, а не берем! И будем давать — рабочие места прежде всего! Жилье нормальное построим вместо ваших развалюх! Дороги отремонтируем! А туристы — да не бойтесь вы их! Весь мир на туризме зарабатывает, дай Бог — и,вы туристами станете! Хватит в грязи сидеть! .0 детях подумайте, о внуках!
В этот момент на рынок въезжает милицейская "Волга". Из нее выходят мэр, полковник Скворцов и лейтенант Самошин.
— Добрый день, друзья, добрый день! — величественно кивает мэр в разные стороны. — Ну, как проходит мероприятие? Нарушений нет? Галина Васильевна!.. Попрошу обрисовать картину!
— Что вы, Семен Петрович, какие нарушения!.. — смиренно отвечает Коновалова. — Все, как вы велели! Я-то, — обращается она к людям, — пришла к Семену Петровичу посоветоваться, а он говорит — что это, говорит, за безобразие такое? Почему жители города не участвуют в доходах? Вы, говорит, собираетесь эксплуатировать то, что построено их дедами, отцами, ими самими — а они ни при чем? Не бывать этому!
Мэр уже отошел от обалдения по поводу конова-ловской наглости и теперь со скромной гордостью посматривает по сторонам, ловя заинтересованные, а то и одобрительные взгляды.
— Ну и вот, — продолжает Коновалова с гомеровским пафосом. — И тут я подумала — а ведь верно! Правильно! Думает Семен Петрович прежде всего о народе, о людях! О вас думает! Недаром, значит, вы его на эту должность избрали, оказали доверие! Честно вам скажу, граждане, я ведь капиталистка, мне просто так раздавать деньги ой как не хочется! Жалко, сами понимаете! Но — раз Семен Петрович решил, значат — надо! Да и я жалеть — жалею, а понимаю: нельзя, чтобы жители города в стороне оставались! Не враги мы с вами — одно дело делать будем, большое дело! Вместе по жизни пойдем на долгие годы! Чего тут жалеть, Господи!
Люди слушают Коновалову с заметной симпатией. Видимо, многие представляли себе злодейку «эксплу-ататоршу» совсем иначе.
— А чего же нам говорили, — недоумевает кто-то в толпе, — ограбят, по миру пустят? А вы вон — раздаете, наоборот?
— Кто говорил? — спрашивает Коновалова в «полном изумлении».
— Да вот он! Бороться призывал!
Несколько человек указывают на лейтенанта.
— Ваши городские власти, — заявляет Коновалова — прежде всего о людях пекутся! О вашем благе! И товарищ лейтенант в том числе! Ошибся, не понял — бывает! Все не так просто! Но — как лучше хотел! Для вас, граждане, старался! Вы уж его строго не судите!..
— А может, — спрашивает еще кто-то из толпы, — это вы сейчас раздаете, чтобы народ успокоился? А потом все заберете, нас из домов повыгоняете? На стройку всех загоните? А?
Лейтенант, услышав это, оживляется. Многие с интересом ждут ответа.
— Слушай, Юра, — задумчиво говорит Коновалова охраннику в наступившей тишине. — А может быть, так и сделать? Выселить их в землянки, заставить работать, кормить баландой лагерной! Чего мы мучаемся?
— Идея хорошая, — так же задумчиво отвечает Юра, подыгрывая Коноваловой. — Надо подумать...
— Ну вот, дождались!
— Да шутит она!
— А в каждой шутке!..
— Правильно говорили — ограбят!
— Не позволим!
— Не позволите? — с сожалением спрашивает Коновалова.
— Нет! Город не отдадим!
— Ну, раз не позволите, — Коновалова разводит руками, — стало быть, и не будем вас трогать!.. Хватит глупости молоть! — орет она на толпу, наливаясь краской. — Тут что — детский сад, по-вашему? От американцев — наблюдатели, от нашей Думы — комиссии, телевидение тут с утра до ночи пастись будет! Решение на уровне правительства принимается, проект — мирового уровня! А вы наслушались бреда какого-то! За каждым нашим шагом — контроль в сто глаз!.. Короче — кто не хочет, не надо! Пускай тут будут современные дома, супермаркеты, автобаны, а посередине — хибара с сортиром на огороде! Для желающих — сохраним! Но только потом чтобы не плакали — где моя квартира, где водопровод, почему все люди машины понакупали, а я на ржавом велосипеде катаюсь!.. Все' понятно?
Люди в толпе молчат.
— Да вроде, — говорит наконец кто-то. — Может, и лучше будет...
— Тем более хуже-то некуда!
— Обратно в нищету всегда успеем!
— Тут предполагалось, — говорит Коновалова, — референдум провести! Узнать общественное мнение! Будем проводить?
— Да не надо! — кричат из толпы. — Все ясно! Тут и так полгорода собралось, фабрика-то стоит! Действуйте — поддерживаем! Все — за!..
— Тихо! — орет Коновалова. — А ну-ка,— велит она торговцам овощами, стоящим за длинными столами, — потесните свой товар! Место дайте! Ты, — это продавцу вина и водки в соседнем ларьке, — выставляй напитки! Все выставляй! За встречу, граждане! За знакомство! Компания «Росинвеет» угощает! Оркестр! Давай что-нибудь, чтобы праздник почувствовать! Как раньше, на демонстрациях — ходили, пели, выпивали! А ну!
Оркестр, воодушевленный Коноваловой, ударяет знаменитый маршВуденного«Мы — красные кавалеристы!*. На рыночных столах выставляются водка, пиво, огурцы с помидорами, еще какая-то снедь — все это по знаку Коноваловой мгновенно организуют рыночные и ларечные торговцы. Раздача и покупка акций при этом продолжается.
— Прошу, граждане! — призывает Коновалова. — Окажите уважение!
Граждане сначала нерешительно, потом все активнее, начинают «оказывать уважение», чокаясь бумажными стаканчиками и хрустя огурцами.
Коновалова протискивается к мэру и Скворцову с бутылкой водки, на горлышко которой надеты бумажные стаканчики. Проходя мимо-лейтенанта-, Галина Васильевна снисходительно и даже с некоторой жалостью похлопывает его по плечу. Лейтенант, круто повернувшись, уходит.
— Давайте, господа, — предлагает Коновалова мэру и полковнику. — Солнышко светит, оркестр играет, референдум отменяется!!. Давайте!
Мэр и полковник берут стаканчики, Коновалова разливает водку.
— Уто творится! — говорит полковник- Сквор-'цов. — Миллионерша, капиталистка устраивает, пьянку по поводу акционирования города под революционную песню «Мы —красные кавалеристы!».
— Россия!.. — философски замечает мэр..
— Россия... — задумчиво соглашается Коно-• валова.
...В толпе, где-то сбоку, все время стоял директор детдома Михаил Борисович Зайцев. Он сейчас с недоумением и растерянностью смотрит на пьющих и жующих людей, на гремящий оркестр, Щ весь этот странный, непонятный, вдруг возникший праздник...

* *
...А Ирина у себя в кабинете поливает из банки стоящие на окне цветы. Уроки закончились, два маль-чика-дежурных подметают пол.
Свободной от банки рукой Ирина отгоняет от виска муху. Через секунду повторяет жест, потом 9 еще раз...
— Это не муха! — слышится мужской голос. — Это ты мой взгляд отгоняешь!
Ирина,вздрогнув, оборачивается.
В дверях стоит невысокий, довольно полный мужчина лет тридцати с небольшим, лысоватый, с так называемой «шкиперской» бородой — усов нет, а сама борода растет будто из шеи. Этот мужчина — бывший муж Ирины, писатель Павел Филимонов.
— Филимоша!.. — ахает Ирина. — Господи!
Они с Филимоновым по-дружески целуются.
— Садись! — приглашает Ирина. — Воъ тут я тружусь... Мальчики, вы свободны, спасибо!
Дежурные, воспользовавшись тем, что Ирина на них не смотрит, быстренько заметают мусор под шкаф и уходят.
Филимонов с любопытством разглядывает кабинет.
— Очень милШ. А где же я?
В кабинете есть портреты Пушкина, Толстого, Чехова, но не Филимонова — на это он шутливо намекает,
— А, ты же классик?
— Абсолютный! — смеется Павел. — Похлеще, их всех, вместе взятых! А что это за грохот?
Сверху все время доносится глухой стук.
— Крышу ремонтируют, — поясняет Ирина.
— Понятно... А ты хорошо выглядишь! Даже, пожалуй, лучше, чем раньше!
— Ты тоже... только борода тебе не идет! Я вообще не люблю бороду без усов!
— Кстати, у Солженицына такая была... — Филимонов внимательно разглядывает Ирину.
— Ну, мало ли что... Садись. А как ты меня нашел?
— И искать не надо!.. Ваш знаменитый монастырь отовсюду виден! Я по дороге к Севке заезжал в милицию, не застал... Он не генерал еще?
— Нет пока... — Ирина чувствует себя неловко под пристальным взглядом. — А ты чего приехал?
— А я, Ира, за тобой приехал! — Филимонов садится на ближайший стул.
— Паша! — раздражается Ирина. — Я тебя умоляю! Я рада тебя видеть, поболтать, но... прости... не хочется говорить неприятные вещи...
— Вот и помолчи! — полушутя заявляет Филимонов. — И послушай... Послушать можешь?
Паша, могу, конечно, но... может быть, лучше, я тебе расскажу!..
— Нет! — решительно перебивает ее Филимонов. — Не рассказывай! Я ведь ни о чем не спрашиваю и ничего, естественно, не требую! У меня нет для этого никаких оснований... Просто — послушай. Хорошо?
— Ну хорошо, — соглашается Ирина. — Зря ты, ей-богу... Ну хорошо!
— История очень простая, — говорит Филимонов спокойно и даже с некоторым равнодушием. — Я написал роман «Внуки подземелья». У Короленко — "Дети подземелья", у меня — "Внуки", почему нет? Тем более что наш грамотный народ Короленко в массе своей не читал... Роман очень лихо пошел, четыре переиздания, но дело не в этом. Три недели назад я познакомился со Спилбергом.
— С каким Спилбергом? С тем самым?
— С тем самым — постановщиком "Юрского парка" и Списка Шиндлера», лауреатом »Оскара», крупнейшим кинорежиссером и продюсером планеты. Спилберг был в Москве на фестивале и специально меня нашел. Его сотрудники прочли »Внуков подземелья» — они, оказывается, читают все, рекомендовали ему, короче — он, во-первых, покупает право на экранизацию, во-вторых, зовет меня в Голливуд в качестве штатного сценариста. Он хочет, чтобы я переделал для кино еще два моих романа — »Грустный вампир» и «Девочка-кузнечик»... Ты, кстати, читала?
— Ты знаешь, извини...
— Правильно! — смеется Филимонов. — Головные, сконструированные ремесленные поделки. Кстати, Спилберг это почувствовал даже в переводе. Он сказал, что даст мне возможность написать то, что я хочу, не думая о деньгах, — ему интересно, что получится. «Вы, — говорит, — блестящий ремесленник, я готов и это .использовать, а вы попробуйте использовать ремесло для творчества!» Вообще — симпатичный дядька!.. Мы разговаривали десять минут — мне потом объяснили, что это невероятно много! Короче говоря — я отправляюсь в Голливуд, буду жить в Лос-Анджелесе, или в Беверли-Хиллз, или где-то в этом роде... Естественно, оставаясь российским гражданином... Язык я знаю, с тем же Спилбергом общался свободно... Ты тоже знаешь английский, мы как-никак филологи... Я зову тебя поехать со мной.
— Нет, — сразу, не раздумывая, говорит Ирина. — Я не поеду.
— Правильно, — усмехается Филимонов, — Я не ожидал ничего другого... Теперь, по идее, я должен начать тебя уговаривать, обещать... Ну, в общем, ясно. Нет — не буду. Ты и так. все понимаешь. Тебя ведь останавливает только одно — ты меня не любишь. Так?
— Ну,, предположим,. — соглашается Ирина.
— И.не то,чтобы не любишь... Со мной интересно, у нас много общего, есть о. чем разговаривать... Тебе со мной, противно спать,— вот то единственное, что нам мешает. Я прав? Ну,.давай откровенно, что мы будем!.
— Да, — снова соглашается Ирина.
— Значит — именно это и надо исправить.
— Всего-навсего! — смеется Ирина. — Ты, Паша, странно как-то, извини, разговариваешь...
— Нет. — не «всего-навсего»!. — прерывает ее Филимонов. — Это важнейший, и очень сложный* вопрос. Я отдаю себе в. этом отчет... но, видишь ли! В. свое время, помимо этого, тебя не устраивал еще тот факт., что я.— нищий и мои романы никто не печатает! Да? Как, видишь. — эту проблему я решил. Теперь я далеко не нищий и... Ну, понятно! Я поставил определенную, цель — и достиг ее! Теперь я ставлю перед собой другую цель. Это — психология, физиология, не знаю, что еще... но это — задача решаемая. К моим... к нашим, услугам будут лучшие специалисты Америки, если надо — экстрасенсы, гипнотизеры, волшебники, тибетские монахи, черт и дьявол!.. Я уже могу себе это позволить, а, работая у Спилберга, тем более. Единственная сложность — то, что эту проблему надо решать вдвоем. Какое-то время тебе придется переживать неприятные ощущения... даже отвращение... Но — это пройдет. И все будет в порядке. И плюс — Америка, Лос-Анджелес, общение с интереснейшими людьми планеты, кинофестивали, поездки по всему миру... и, самое главное, здоровая, нормальная, обеспеченная, с блестящими перспективами жизнь для детей. Для наших детей!.. Вот — все.
— Ты знаешь, Паша, — говорит Ирина после долгого молчания, — просто слов нет... Ты ведь, что самое потрясающее, даже не понимаешь, что ты говоришь... что ты говоришь, Паша!.. — кричит она. — Опомнись! Ты всегда был нормальным человеком! Ты купить меня решил? Конечно! Стоишь и покупаешь! Прицениваешься, а сейчас, наверное, торговаться начнешь! Уходи, Паша! Очень тебя прошу!
— Я, кстати, похудел на восемь килограммов. — Филимонов растерянно и даже как-то потерянно улыбается! — Бегать начал!.. Я тебя не покупаю, Ирка! Я тебя люблю! Ты только поверь мне, и я всего добьюсь... Человек все может, все! Ты будешь счастлива! Будешь! Я пойду, наверное..'. Надо где-то ночевать устроиться, попробую Севку разыскать... Подумай. Подумай, Ирка, не торопись!
Филимонов уходит. Ирина машинально берет банку и снова начинает поливать цветы, смотря при этом во двор.
Трейлер с подарками уже разгружен. По всему двору валяются бумажки, обрывки упаковочной ленты, еще какой-то сор...
Появляется Витя с метлой на длинной палке и большим жестяным дворницким совком. Начинает сметать мусор, шаркая метлой по асфальту...
...Вечером в столовой детского дома происходит встреча приезжих знаменитостей с детьми-сиротами и общественностью города.
Столы покрыты скатертями и заставлены разнообразными вкусными вещами. Присутствуют на встрече буквально все — и наиболее заметные пассажиры поезда, среди которых — Мария Сергеевна, Милка, Каретников, сияющая от радости Лариса, телеведущий, цыгане, Старков с Наташей, и городская верхушка — мэр с секретаршей, полковник Скворцов, лейтенант Самошин — мрачный и хмурый, подполковник Синицын, директор фабрики Ничипоренко... Конечно, здесь и Коновалова с охранниками и аналитиками. Здесь же — и писатель Филимонов. Он сидит рядом с лейтенантом Самошиным. То и дело его узнает кто-нибудь из пассажиров, его приветствуют, удивляются его присутствию, кто-то подходит чокнуться, поцеловаться — ясно, что Филимонов свой среди этих людей.
Среди педагогов, рядом с Татьяной Терентьевной, сидит Ирина.
Витя вместе с поварихой бабой Варей смотрят на «заседание» из-за металлического прилавка, отделяющего кухню от столовой. Витя в белом фартуке и накрахмаленном поварском колпаке, то есть в парадной форме.
Сверху по-прежнему доносится стук — ремонт продолжается.
Воспитанники детдома во главе с Капит-ошей заканчивают представление последней картины пьесы "На дне".
— Испортил песню, дурак! — провозглашает играющий Сатина Капитоша.
Гремят аплодисменты. Капитоша вытаскивает на поклон упирающуюся', красную от смущениям восторга Татьяну Терентьевну, и участники спектакля идут к столам.
На помост поднимается известный певец, рядом-с ним садится цыган-гитарист. Певец- поет романс, гости слушают, выпивают, закусывают...
— Дети у вас потрясающие! — говорит Коновалова Михаилу Борисовичу. — Ведь, наверное, первый раз подобное едят, а посмотрите — никто не хватает, не давится, друг у друга не отнимает!'..
Действительно, детдомовцы — в том числе и маленькие — ведут себя чинно и спокойно — за столом не чавкают, не едят руками, не накладывают »про запас» полные тарелки. А когда один из малышей, погрузившись в пирожное, оказывается в белых кремовых »усах», тут же сидящий рядом с ним старший воспитанник, строго глянув на мальчика, вытирает ему рот бумажной салфеткой.
Михаил Борисович не отвечает Коноваловой — он отворачивается, опускает голову, на его глазах выступают слезы.
Под гром аплодисментов певец заканчивает выступление.
— Лариса Корецкая! — объявляет телеведущий, который сейчас выполняет функции конферансье.
Лариса поднимается на помост и, подождав, когда стихнут .аплодисменты, начинает читать стихи. Читает она хорошо — трогательно, душевно, без надрыва и ложного пафоса.
Ее слушают очень внимательно, почти все перестают жевать.
...А Света в это время лежит на кровати, уткнувшись носом в подушку. Рядом с ней сидит Капитоша, около кровати, на табуретке, стоит стакан чаю и тарелка с пончиками. Они оба находятся в спальне девонек, здесь-ст.оят десятка два кроватей, но никого из девочек нет — все в столовой, на празднике. Сверху по-прежнему слышится грохот.
— Знаешь что, Светка, — Капитоша нарушает долгое молчание. — Да нет, я не буду... мол, ерунда, наплюй, все такое!.. Но все-таки... жизнь-то не кончилась... главное — что ты годишься, способности у тебя... ведь чуть-чуть не взяли... даже уже и взяли, едва .снимать не начали!.. Значит — дальше надо. В Москву .ехать, поступать в институт! Если бы ты снималась —.легче было .бы,потом, ну — чтоделать... Не будет легче... хочешь — вместе поедем, я работу там найду, буду тебе помогать!..
Света вдруг садится на кровати. В ее взгляде — ненависть.
— А ведь это, — медленно, тихо, но со злобой говорит она, — из-за тебя все!.. Это ты мне все уши прожужжал, какая я актриса великая!.. Ты меня к режиссерше потащил.показываться! Если бы не ты— я бы сейчас у Кости жила, он бы на мне женился, я уже его мамаше понравилась, он уже ребенка хотел! А теперь что?.. Не лезь ты в мою жизнь! Хватит! Отвали отсюда вместе с пончиками своими!..
Капитоша встает.
— Светка, — растерянно говорит он. — Зря ты так... Я же для тебя... чтобы ты...
— Убирайся к черту! — в истерике орет Света. — Кретин! Недоносок! Я тебя видеть не могу, урод несчастный!
Капитоша, повернувшись, молча идет к двери.
Света, упав на кровать, разражается рыданиями.
А Капитоша, выйдя в коридор, останавливается, держась за дверной косяк, — его трясет, на лбу выступает испарина, он. едва не падает.
Через какое-то время Капитоше становится лучше, и он медленно бредет по коридору дальше.
В столовой продолжается праздник.
Ларису на помосте сменил кто-то из артистов. Мэр, постепенно расходясь, активно чокается с Коноваловой, пытается втянуть в общение Зайцева, но тот молчит.
Витя с огромным чайником выходит из кухни в столовую и, подмигнув Ирине, начинает обход, подливая кипяток в чайники, стоящие на столах.
Лейтенант, усмехнувшись, показывает Филимонову глазами на Витю, что-то говорит, явно рассказывая о нем. Филимонов слушает без особого интереса, равнодушно пожимает плечами.
— Скажи пожалуйста! Олимпийский чемпион с чайником бегает!.. Спился небось?
— Нет. Не пьет.
— Вот это и вправду удивительно!,. Твои-то как дела?
— Ничего. — Лейтенант пожимает плечами.
— Из «ничего» и выйдет «ничего», как говорит товарищ Гамлет! — с назиданием говорит Филимонов. — Смотри, Севка, время-то идет! Оно идет, а ты стоишь... на месте!
— Ну, посоветуй что-нибудь! — улыбаясь, чтобы скрыть раздражение, говорит лейтенант.
— У вас такие дела разворачиваются! Миллиарды вокруг, можно сказать, порхают! Ты что, Севка? Тебе удачу прямо под нос на поезде привезли, выгрузили и поставили!.. А кто же все-таки эту мину подложил?
— Да, может, и нет никакой мины, — говорит лейтенант.
— Но звонок был? С угрозой?
— Звонок был... это — да.
— Так найди, кто звонил! На всю страну прогремишь, тут уж я помогу!..
— Ищу, Паша, ищу... Можно сказать, нашел уже...
— Ну вот! Другой разговор!.. А этот, видимо, занятный тип... как его... Виктор Селезнев... Надо будет у Иры спросить, как он тут, в педагогическом коллективе, уживается.
— Спроси, спроси, — равнодушно, без намека говорит лейтенант.
На помосте тем временем закончился очередной номер, гремят аплодисменты.
— Наталья и Алексей Старковы! — объявляет ведущий.
На помост выходят Алексей и Наташа.
Ведущий по кивку Алексея нажимает клавишу кассетного магнитофона, и выступление начинается.
И дети, и взрослые смотрят на Старковых с восхищением — перед ними действительно идеальная пара.
Единственное, что хоть и немного; но отвлекает от выступления, — это непрекращающийся стук и грохот,,
...А на чердаке двое рабочих, молодые, здоровые парни, обливаясь потом, разбивают ломами кирпичную перегородку.
— Ну, строили, сволочи! — говорит один из парней, взмахивая ломом, — Надо было динамитом, что ли!..
— Говорят, в войну снаряды не брали, — замечает второй. — На века сделано!..
— А на черта мы ломаем; не пойму!..
— Так иначе наверх не выйти-, технику не поднять!..
...Выступление Старковых продолжается.
— Надо же! Античная-статуя! — раздается вдруг громкий, наглый голос, разрушающий все очарование номера. — Девушка, как выступите — давайте к нам! А то ваш Геракл только на сцене мощный!
Это говорит Костя — он и его приятели-«качки» толпой ввалились в столовую и стоят у порога.
— Здрасьте, господа и товарищи! — продолжает веселиться заметно пьяный Костя. — Отдыхаете? А нам можно?
— А ну выйдите отсюда! — требует поднявшийся с места лейтенант.
— А чего вы орете? — орет в ответ Костя. — Чего мы сделали? Мы, может, тоже посмотреть хотим! Извините, господин Старков, я пошутил! Каждому — свое! Один — это, —он принимает пародийно-культуристи-ческую позу, — другой — это! — Следует «сексуальный» жест. — И зря я хотел на вас быть похожим! Только об этом подумал — меня тут же девушка бросила! Хороших вы тут девушек воспитываете! Порядочных! Будут верные жены, надежные подруги! — орет Костя, впав в состояние пьяной истерики.
— Вот! — показывая на Костю, заявляет вставший со своего места Михаил Борисович.
— Чего — вот?— вопит Костя. — Чего вот-то?
— Еще не начались ваши... мероприятия, — говорит Зайцев Коноваловой, — а результаты уже налицо! Неужели вы не видите, не понимаете, что от ваших планов, ваших денег — только горе одно! Сегодня утром споили чуть не полгорода, обманули людей, головы задурили им!..
— Правильно! —орут Костя и его друзья. — Обманули нас!
— Вот уже молодежь пьет! Уже — хулиганит! Завтра детей наших друг от друга оторвете, раскидаете по свету! Дом наш рушите, ломаете! — Михаил Борисович показывает наверх. — Поистине кара Господня — и поезд ваш. >И вы сами!
— Точно! — орет Костя. — Долой капитализм! Сволочи! Всех не купишь! Долой!
Подскочив к ближайшему столу, он переворачивает его, тарелки и бутылки летят на каменный пол.
Лейтенант, полковник, Витя, еще несколько мужчин пытаются остановить ребят, начинается толкучка, вмешиваются старшие детдомовцы, вспыхивает драка...
Единственный, кто не участвует в потасовке, — это Старков. Он неподвижно стоит на помосте, как статуя, возвышаясь над толпой.
...А наверху рабочие продолжают ломать стену. Под их ударами старинная кладка трескается, камни расходятся...
Вдруг парни, уронив ломы, начинают пятиться назад — из трещины показывается огромный металлический конус, который медленно сползает в их сторону...
— Снаряд, что ли? — шепчет мгновенно побелевшими губами один из рабочих.
— Вроде бомба, — еле слышно отвечает второй. — Наверное, с войны тут застряла...
Бомба вываливается из стены, грохается об пол, катится по нему и проваливается вниз, в дыру между досками.
...В столовой продолжается драка, принявшая уже всеобщий характер. Вдруг пронзительный женский визг заставляет всех остановиться.
Библиотекарша Ксения Аркадьевна указывает трясущейся рукой на брешь в потолке, откуда торчит часть бомбы.
Бомба держится чудом, на досточке ли, на гвоздике. Покачавшись несколько мгновений, бомба падает на металлический прилавок кухни.
Все в панике отшатываются, закрывая лица, зажимая уши, но взрыва нет.
Бомба лежит на прилавке и очень медленно, почти незаметно, катится к его краю.
— Немецкая, — тихо говорит подполковник Синицын. — С войны... Назад все, — еле слышно командует он. — Только тихо... В любую секунду рвануть может...
Люди молча пятятся^ никто не может отвести взгляда от бомбы.
До края прилавка остается несколько сантиметров, когда к бомбе медленно направляется Старков. Он подставляет руки, и бомба мягко перекатывается на них с прилавка.
Так же медленно, держа бомбу на руках, как ребенка, Старков идет к выходу.

Конец двенадцатой серии

0

14

ТРИНАДЦАТАЯ серия
В столовой детского дома продолжается паника, вызванная падением бомбы.
Подполковник Синицын поспешно набирает номер на сотовом телефоне, которой дал ему охранник Коноваловой, Юра.
— Романов? —жричит он. — Срочно саперов по тревоге! Немецкая авиабомба, с войны! В детдом... в монастырь, давайте быстро! Если рванет — разнесет все тут к чертовой матери! — Он отдает телефон Юре. — Ой Господи!..
— Куда детей? — кричит в это время Михаил Борисович, пытаясь собрать воспитанников в один какой-нибудь угол и то ли забаррикадировать столами, то ли закрыть собой — он мечется, не зная, как поступить. — Детей куда? Синицын!
— Стоять всем! — негромко говорит Синицын, — Может, он ее успеет унести!.. Килограммов двести весит, зараза!
Наташа Старкова — она до этого момента стояла будто в оцепенении, — вскрикнув, бросается к дверям.
— Стой! — кричит Витя, кинувшись ей наперерез. — Куда?
И он, и лейтенант Самошин, и оказавшийся рядом один из охранников Коноваловой хватают Наташу кто за руки, кто за плечи, пытаясь ее остановить.
Однако перед ними — хоть и спивающаяся женщина, но профессиональная спортсменка, чемпионка страны. Одним движением плеч Наташа расшвыривает мужчин и бежит к дверям.
Витя,, тут. же вскочив на ноги, устремляется следом, но, добежав до выхода, резко останавливается.
— Нельзя! — говорит он подоспевшим Синицыну и охраннику, удерживая их в дверях. — Поздно...
Паника в столовой постепенно прекращается — все, и дети, и взрослые, столпившись у окон, смотрят во двор.
Старков уносит прочь страшный груз. Рядом с ним идет Наташа.
Они доходят до-конца двора, выходят на улицу.
— Граждане! — слышится объявление из милицейской патрульной машины, которая подъехала и остановилась в переулке, недалеко от той улицы, по которой идут Старков и Наташа. — Всем оставаться в домах, на улицу не выходить, окна не открывать! Опасность взрыва! Соблюдайте спокойствие, не поддавайтесь панике! Граждане!.. Внимание!..
Старков и Наташа идут по улице, направляясь к окраине города. Уже недалеко последний дом, дальше начинается уходящее чуть не за горизонт поле, которое одной стороны ограничено рекой.
Изо всех окон на Алексея, смотрят испуганные люди, кто-то крестится...
395
Витя все это время растерянно, не зная, что делать, стоял на крыльце, смотря вслед Старковым. Вдруг он бросается к сине-белому трейлеру, рывком открывает дверцу...
В кабине сидит шофер. Он сильно напуган — Старков только что пронес бомбу мимо него.
— Выходи! —  требует Витя.
Шофер поспешно спрыгивает на землю.
Витя садится в кабину. Трейлер выезжает со двора на улицу, но направляется не к Старковым, а в другую, противоположную сторону.
Старков и Наташа по-прежнему идут по окраинной улице, к пустырю.
Издали кажется, что Старков несет бомбу легко, играючи. Но это впечатление обманчиво — по лицу Алексея струится пот, на шее надуваются вены, руки мелко подрагивают.
— Лешенька... — шепчет Наташа, — давай я помогу... подхвачу как-нибудь...
— Уйди, — через силу, на выдохе; говорит Старков. — Уйди, Наташка...
— Не уйду... я с тобой, Леша... я с'тобой... А вдруг и помогу... я сильная, ты знаешь... Начнешь эту заразу на землю опускать, я твои руки поддержу... я не уйду... устал?
Старков качает головой — «нет*.
— Ты не торопись, не волнуйся, — говорит Наташа. — Уже недалеко... До окраины донесешь, и положишь, и спокойно уйдем себе... Какой ты молодец, Лешенька! Ты детей спас и вообще там всех!..
— Уйди, Наташка! Уйди... не дай Бог!..
— Нет-нет! Я с тобой, Лешенька! Вон — все смотрят, весь город, это как выступление — а я вдруг уйду? Нет. Мы с тобой всегда вместе выступаем, и публика привыкла, что мы вместе, у нас номер на двоих — как же я уйду? Я от тебя, Лешенька, никуда не уйду!.. Я только с тобой, я без тебя не могу, что ты!..
В это время Витя на полной скорости, непрерывно сигналя, гонит трейлер по улицам Зареченска.
При взгляде сверху становится понятно, что он задумал и почему поехал в противоположную от Старковых сторону — он решил, описав круг, обогнать Алексея и Наташу, чтобы двигаться им навстречу.
Витя доезжает до окраины города, останавливает трейлер, выскочив из кабины, откидывает борт кузова, снова садится за руль и начинает медленно вести машину к Старковым, кузовом вперед.
Старков и Наташа, дойдя до конца улицы, выходят на поле.
Старков заметно устал. Жилка у него на виске бешено пульсирует, руки начинают дрожать сильнее.
— Тяжелая, зараза. — Он пытается улыбнуться. — Килограммов двести... а я давно со сверхтяжелыми весами не работал...
— Отдохни... Стой!
Старков останавливается. Наташа, встав перед ним, поддерживает снизу двумя руками его руки. Они стоят, глядя друг другу в глаза.
— Расслабься хоть чуть-чуть, я держу, — Теперь Наташа говорит «апряженно, на выдохе. — Не бойся,..
— Сейчас отдохну— уходи. Уходи! Зачем двоим-то нам?..
— Я без тебя не останусь. Я все равно без тебя не останусь!.. Ты что?
— Как ребенка держим, —через силу усмехается Старков.
— Все будет, Леша... И ребенок у нас будет, и все... Расслабься! Я держу!..
— Кто-то машину подгоняет -—товорит:Старков, увидев трейлер;—Хорошо! Сейчас мы ее погрузим!..
Трейлер приближается к «им и останавливается. Витя, придерживая дверцу, выходит из кабины. Все трое осторожно кладут бомбу в кузов, Витя снова забирается в кабину и медленно едет к берегу реки.
Старков, освободившись от колоссальной тяжести, на какой-то момент теряет-равновесие — у него кружится голова, он почти повисает на Наташе.
Витя аккуратно доезжает до обрыва, останавливает трейлер, смотрит вниз, на берег — там никого нет.
Тогда Витя .запускает мотор, вылезает из кабины и бежит в сторону города.
...Люди, замершие от испуга и волнения в столовой монастыря, слышат взрыв, мощь которого чувствуется даже на большом расстоянии.
— Все, — замечает Синицын. — Так или иначе —все!...
Лейтенант Самошин, Ирина. Юра, Костя бросаются к дверям, за ними все остальные.

* * *
...Старков, Наташа и почти добежавший до них Витя смотрят в сторону берега, где медленно оседает огромный столб пыли:
— Н-да,. — замечает Витя; подойдя к Старковым.— Красиво!..
— Я посижу, братцы, —говорит Старков, садясь на траву. — Чего-то я устал!..
— Здоровый ты мужик! — Витя: с восхищением смотрит на Алексея. — Сколько же эта сволочь весит? — Он тоже садится! — Вернее — весила?
— Леша говорит,- — Наташа, присев рядом со1 Старковым, начинает умело, профессионально разминать ему бицепс, — около двухсот килограммов... А он.-чувствует!.. Да длянегоэто не так и-много, что бы, он приседает четыреста пятьдесят! Просто он последние недёли с легкими весами работал, поэтому сила* ушла немного!
Витя заинтересованно кивает. Их разговор похож на светскую болтовню только: внешне — все трое чудом избежали смерти, и это ощущение еще живет в каждом.
Витя достает пачку сигарет, чиркает зажигалкой...
— И мне,, — просит Наташа,.берет сигарету, прикуривает. Ее рука сильно дрожит., она, заметив, что Витя это увидел,,смущенно: улыбается.
На пустыре появляются люди. Это и те, кто был: на празднике в детдоме, и жители окрестных домов. Старковых и Витю окружают, благодарят, жмут руки...
В толпе— и «качки» во главе с Костей. Костя издали смотрит на Старкова, не решаясь подойти.
Лейтенант Самошин стоитрядом с писателем Филимоновым.
— Какие люди! — восхищается Филимонов, который только что пожимал руки Вите и Алексею. — Какие мужики! И главное — спокойно, четко, без нервов! Можно подумать — они эту ситуацию заранее отрабатывали! А девушка!.. Нет слов! Вернусь в Москву — напишу про них везде, где только можно!
Лейтенант кивает, поддакивает, но в его взгляде, устремленном на Витю, —злоба и зависть.
Ирина, которая тоже здесь, едва не кинулась к Вите, но что-то удержало ее. Зато ничего не удержало Марию Сергеевну — она, плача, обнимает бывшего мужа, целует, что-то говорит...„©прочем, ее поведение никого не удивляет — так ведут себя очень многие, и это понятно.
Восторженная толпа, окружившая Витю и Старковых, вместе с ними начинает движение обратно, к городу.
...Поздний вечер. В милиции, у себя В' кабинете, сидит лейтенант, напротив него — старшина Гусев. На столе — почти пустая бутылка водки, колбаса, нарезанная на газете, буханка хлеба с обломанными краями...
Лейтенант пьян, но не сильно — больше возбужден и взвинчен. Гусев трезв, похоже, он вообще не пил и сидит для компании.
— Ты понимаешь, брат Гусев, — рассуждает лейтенант, — какой происходит вселенский сволочизм! Ты что думаешь — я испугался? Я, думаешь, этой чертовой бомбы испугался? Нет. Ты что угодно можешь думать, я-то сам про себя знаю — не Испугался... но ты понимаешь, не сообразил! Вот он сообразил, с этим грузовиком, а я не сообразил! И он теперь — герой! Ну этот... амбал«тоже, тоже, конечно, — но унести-то ее никто бы не смог! А вот с грузовиком!.. Как же я не это!.. Что же такое делается!..
— Да не переживайте вы. — Гусев испуган, он видит, что его начальник находится в ненормальном даже для пьяного состоянии. — Обошлось, и ладно!.. Все живы, здоровы — слава Богу!
— Обошлось, — соглашается лейтенант. — Обошлось... без меня!.. И ты понимаешь, Гусев, как-то все без меня обходится! Бог знает что у нас тут творится — и без меня! Этот... тоже — писатель... Филимон Купер... в Голливуд едет — ты представляешь? Со Спилбергом будет общаться, а я с тобой!.. А жизнь идет, часы тикают!.. Так! — он с силой проводит ладонью по лицу, пытаясь успокоиться. — Так! Нет, брат Гусев. Ты — подожди. Подожди! — он наливает себе остатки водки, залпом выпивает. — Все, свободен. Как говорится — извините за компанию! Иди дежурь!..
— Вам бы жениться, товарищ Лейтенант, — поднявшись с места, замечает Гусев. — Дети, то-се...
— Нуда. — Лейтенант с Любопытством, как загадочное и при этом впервые увиденное существо, рассматривает Гусева. — А у тебя — сын и дочь, да?
— Так точно, — кивает Гусев.
— А жена твоя в школе работает, учительницей в начальных классах?
Гусев снова кивает.
— И... ну... все у вас хорошо, ты как бы счастлив... то есть понятно — зарплата маленькая, дети, бывает, болеют, жена ворчит... но, в общем, как бы оно вот так и должно быть, да?
— Так точно. — Во взгляде Гусева появляется неожиданная для этого толстого, неповоротливого увальня твердость. — Так должно быть. Разрешите идти?
— Да-да. Давай!..
Гусев выходит. Лейтенант какое-то время сидит, задумавшись, потом быстро набирает номер телефона.
— Вася? Это я. Слушай, Вася... Значит, вот что... Давай-ка ты эту нашу мину завтра все-таки найди... а еще лучше — найди-ка ты ее прямо сейчас!.. Можешь наряд послать? Чего? Ах вот ты как заговорил!.. Я, значит, сволочь!.. А ты, значит, ангел в белых одеждах! Да ты!..
Видимо, Синицын бросил трубку.
Лейтенант тоже бросает трубку, допивает водку из стакана Гусева, вскакивает с места, тут же садится обратно... Его руки бесцельно шарят по столу.
...А в столовой детского дома идет праздник. Он, конечно, посвящен чествованию героев сегодняшнего дня — Старковых и Вити.
Они сидят на почетных местах. Кругом уже известные гости, большинство — сильно выпили, идет пьяный галдеж с уклоном в воспоминания и восторги по поводу недавнего подвига.
Торжество, похоже, заканчивается. Детей-детдо-мовцев уже нет, нет милиционеров, Синицына, ребят-«качков»...
В настоящий момент с Витей прощается писатель Филимонов.
— Очень, очень рад был познакомиться, — говорит он, тряся Витину руку. — Меня, знаете, в поезде приютили друзья... Третий вагон, пятое купе, свободное оказалось... Если зайдете — буду очень рад... и напишу про вас обязательно... Всего хорошего! Ирочка, пока! Подумай! — говорит он тихо, наклонившись к Ирине.
Филимонов вместе с певцом и телеведущим уходит.
— Миша! — говорит в это время Зайцеву полупьяный мэр. — Ты представь... ты только представь... Ну не было бы поезда, не было бы всего этого... ведь она, — мэр показывает на потолок, — рванула бы рано или поздно — и что? Это тебе, Миша, знамение с небес — не цепляйся ты за прошлое, оглянись вокруг, посмотри, что происходит!..,
Зайцев молчит.
— Витька, — говорит рядом с бывшим мужем Мария Сергеевна, — скажи... это она? Ты говорил, у тебя кто-то есть — она, да?
Мария Сергеевна показывает глазами на Ирину, которая в это время выслушивает болтовню Татьяны Терентьевны.
— Да, — кивает Витя. — Заметно?
— Уж куда там, — усмехается Мария Сергеевна. — Пошли, Милка! — Она встает — Когда эта чудная девушка тебя бросит — а она тебя бросит, и довольно скоро...
— Почему? — улыбается Витя.
— А зачем ты ей нужен!.. По большому счету... короче — я тебя жду... и всегда буду ждать. Хочешь — обедать приходи, хочешь — насовсем... как хочешь. — Она внимательно смотрит на Витю. — А ты что — серьезно считаешь, что она... что это может быть надолго? Витя, родной, прости, но!.. Прости.
Мария Сергеевна и Милка уходят, кое-кто из обитателей поезда — вместе с ними.
Витя подсаживается к Ирине и тут же; попадает под залп восторгов Татьяны Терентьевны, которая целует его в щеку, наливает себе водки, что-то говорит, размахивая рюмкой...
В дверях появляется Костя. Он явно протрезвел, настроен решительно и серьезно.
Костя проходит через столовую, подходит к Старковым.
— Извините, Алексей Витальевич, — говорит он, стараясь не отводить взгляда от Старкова. — Я... короче — скотина... и... ну... извините.
Резко повернувшись, он выходит, почти выбегает из столовой.
— Подожди! — Каретников вскочив, устремляется за ним. — Эй!
Он тоже выбегает из столовой и догоняет Костю уже в коридоре, у лестницы.
— Чего тебе? — мрачно спрашивает Костя.
— Светка в отдельном купе ночевала, — говорит Каретников. — Закрывшись на замок. А я — у себя. Правда, не закрывался. Вот так.
— Врешь...
— Не верь! — пожимает плечами Каретников. — Твое дело... Я сказал, долг исполнил — дальше сами разбирайтесь... а я пойду-ка спать, пожалуй!..
Он спускается по лестнице вниз.
Костя тоже идет к лестнице, спускается на несколько ступенек, останавливается и, решившись, бежит наверх.
Каретников, равнодушие которого, конечно, было напускным, посмотрев ему вслед, удовлетворенно хмыкает и идет к выходу.
Света стоит в коридоре третьего этажа, у окна.
— Светка! — Костя, волнуясь, с трудом подбирает слова. — Вот ты где!.. Слыхала, чего тут было? Надо же, а? С войны лежала и не заржавела, ничего, рвануло так, что будьте нате! Слыхала, да?
Света кивает.
— Слушай... Мне этот... артист сказал — ничего не было у вас... Я, знаешь, сначала-то завелся, а потом подумал — непохоже, чтобы Светка!.. Правду он говорил?
Светка снова кивает.
— Ну и хорошо! — радуется Костя. — Я мамаше объясню, она поймет, а не поймет, так и наплевать на нее! В конце концов!..
— Уйди, Костя! — тихо, безразлично говорит Света.
— Светка!
— Уйди! Надоел ты мне... все вы мне надоели... Уйди, очень тебя прошу!..
В голосе Светы слышится такая тоска, что Костя понимает — сейчас разговаривать с девушкой бесполезно. Он уходит, дойдя до лестницы, оборачивается — Светка по-прежнему стоит, глядя прямо перед собой, в ночную темноту за окном.
...Витя и Ирина входят в комнату, садятся за стол, некоторое время молчат.
— Ирка, — Витя внимательно смотрит на Ирину, — что случилось?
Ирина молчит.
— Ведь — случилось?
Ирина, помолчав, кивает.
— Знаешь, — говорит Витя, — что меня в свое
время страшно раздражало в моей жене ну, бывшей...
в Машке? При всейлюбви... раздражало — и восхищало то, чтолшавсегдаоказывалась права! Не в смысле — будет дождь или нет. А >в отношении людей —кто что сделает, кто как себя поведет, проявит,— безошибочно!.. Профессиональное это у нее, что ли?
— О чем ты?
— Да так... не важно... Я тебя слушаю.
— Почему ты решил, что я собираюсь о чем-то говорить?
— Потому!.. — Витя достает из кармана куртки бутылку коньяка. — Упер со стола, внаглую!.. Я сегодня герой, мне можно!.. Хочешь?—Он открывает коньяк, разливает по стаканам.
— Витя! — Ирина бросается к нему, обнимает. — Витенька, родной! Я тебя люблю, правда... Но что же делать? Скажи что мне делать?
Витя молчит.
— Он противный, у него руки потные, дай... ой Господи... но ведь он прав, Витя! Я про Пашку говорю, промоеготак называемого мужа!.. Я все время, думаю, пытаюсь ему ответить... сама для себя... и не могу! Он прав, скотина! И ты был прав! Помнишь, Ты мне говорил: «Надо устраивать свою жизнь!» И ведь действительно — надо устраивать жизнь! Она,— одна! Что ты молчишь?
Витя отходит от Ирины, садится, закуривает.
— Я вдруг поняла, — в голосе Ирины отчаяние, — что я — пошлая, вульгарная баба, такая, как все!.. Но я не могу вечно жить в конуре вроде этой! Я не могу идти с тобой в Долину гейзеров — я туда не дойду просто-напросто, и ночевать в стогах или под забором я тоже не могу! Я тебя люблю, Витя, и ты это знаешь, но ведь так нельзя! А наши дети.. Ты разрешил нам иметь детей... а где они будут жить? Вот здесь?
Витя молчит.
— Романтика и неземная страсть — это прекрасно^ но ведь- не; на всю жизнь!.. Между прочим — ты бы тожемог об этом-подумать! Поговорил-бы со своей Машкой, может быть, она бы помогла тебе работу найти в Москве... с жильем бы что-нибудь придумала!.. Ты, когда- от нее уходил, квартиру ей Оставил? Значит, у тебя какие-то права есть в этом смысле?
— Садись, — предлагает Витя. — Чего ты, ей-богу!.. Сядь!..
:— А -вот тот же Паша. — Ирина раздражается и злится, видя Витино спокойствие. — Какой он ни есть... а он-то о будущем думает;., писателем стал, дикие деньги зарабатывает, квартиру в Москве купил, в Голливуд пробился — и все это ради меня!’ Потому что он меня- по-настоящему любит! А ты!..
Витя молчит, курит. Ирина садится напротив, некоторое время они оба-молчат.
— Так, может быть, ты прямо и пойдешь? — вежливо спрашивает Витя. —Чего мы, собственно, дожидаемся? И Паша, наверное, волнуется... Он про нас знает?
— Нет... по-моему... Севка вроде не разболтал... а больше и некому...
— Нуда, некому! — хмыкает Витя. — Уж, наверное, весь город в курсе...
— Ну и пусть! Паша простит! Он мне все простит!.. Он на все ради меня готов... и всего добьется!
— Ну и вечерок! — смеется Витя. — Сплошные бомбы сыплются на голову... Ирка, ты, главное, не мучайся! Все нормально! А коль скоро мы расстанемся — а мы расстанемся, — я тебе скажу вот что...
Он замолкает, потому что слышите^ стук в дверь.
— Да!
Входит Михаил Борисович Зайцев. Последние события — и грядущее расселение, и недавняя угроза гибели детей — как-то придавили Зайцева, он вроде сделался меньше ростом, постарел, походка его стала шаркающей, неуверенной, взгляд — отсутствующим, руки начали подрагивать...
— Извините, — говорит Зайцев, — что я вторгаюсь... Виктор Николаевич... я слышал — вы обещали за детьми присматривать, когда они разъедутся..! навещать, следить, чтобы их не обижали... Это правда?
Витя кивает — «да».
— Ну, слава Богу... на вас можно положиться... Так вот я вам списочек принес, это по расселению, кого куда направляют... Здесь адреса, телефоны на всякий случай... Завтра суматоха начнется!
— Вы садитесь! — предлагает Витя. — Может быть, коньяку?
-Не дожидаясь ответа, он наливает Зайцеву коньяк, вынимает из кармана пару яблок, режет одно из них на дольки столовым ножом...
Михаил Борисович берет стакан, чокается с Витей.
— Я очень рад, — говорит он, — вы извините, но я человек пожилой, мне можно... Вижу, вы познакомились... подружились с Ирочкой... Дай Бог, как говорится!
Я ведь, Виктор Николаевич, вас и не поблагодарил толком... за сегодня, за бомбу эту!..
— Я при чем! — машет рукой Витя. — Ее Старков унес, а я так... подключился...
— Хороший вы человек, я вижу... Пусть у вас...
Зайцев ставит стакан на стол — он не может больше говорить. Закрыв лицо руками, он плачет. Страш-. ное горе, которое обрушилось на него в эти дни, наконец выплескивается тяжелыми, глухими рыданиями.
Витя и Ирина вскакивают, суетятся вокруг Зайцева, совершенно не понимая, что конкретно надо делать.
Через какое-то время Зайцев приходит в себя, немного успокаивается.
— Вы извините. — Он даже пытается улыбнуться. — Все думаю... а я ведь тоже воспитанником буду... на старости лет... ну, не воспитанником, а среди других... не знаю, как сказать... В дом престарелых переезжаю, есть,тут у нас... Я ведь один, семьи нет у меня... была, он показывает вокруг, имея в виду детский дом, — а теперь нет... Семен, мэр, звал к нему жить — не хочу, да и неудобно... Вот скажите, Виктор Николаевич... вы же умный человек, хороший человек... вот скажите — неужели это правильно? Неужели так и должно быть? Я все думаю — может быть, я в чем-то виноват? Может быть, надо было костьми лечь у порога? А?
— Да нет, Михаил Борисович, — говорит Витя, —не виноваты вы, и никто не виноват... просто жизнь меняется...
— Да-да, — поспешно кивает Михаил Борисог вич. — Я понимаю, понимаю!.. Но ведь если правильно, разумно... почему это так ужасно? И сегодня утром... на площади... Тупые, жадные лица.... Откуда они взялись, ведь их вчера еще не было... Люди-то были, но другие! Мы с вами, дорогой Виктор Никола-евич, Горького репетировали, «На дне», такое впечатление, что это в другой жизни было... Там ведь есть прекрасные слова: «Человек — выше сытости!» И действительно выше — если он человек! А получается — ничего он не выше... Чемодан денег показали — и достаточно. ..Ас другой стороны — люди хотят лучше жить, богаче... О будущем думают, о своих детях... Может быть, это и не жадность, и не тупость... просто я чего-то не понимаю... Мне казалось — если мы вместе песни поем, это и есть счастье... Я ошибался... и воТ'Наказан, и поделом!..
Зайцев замолкает, задумывается.
— Жалко — старый я уже, — невесело улыбается он, — а то бы я, уважаемый Виктор Николаевич, с вами бы отправился... Я не спрашиваю, почему вы так живете, — видимо, есть причины, не мое это дело! А пошел бы я с вами по России с удовольствием, жил бы где придется, подрабатывал... и в итоге подох бы под забором!..
Он испуганно смотрит на Витю, поняв, что сказал нечто бестактное.
— Извините, ради Христа... Ну, вы ведь теперь вместе, наверное, бродяжить-то, Виктор Николаевич, закончите? Хватит., хватит... Жаль, помочь не могу, ни жильем,.ни работой, но уж вы-то не пропадете!..
Зайцев встает.
ра? Списочек я отдал... пойду... — Он тяжело, шаркая ногами, идет к двери.— Ох, забыл! — Вернувшись, он берет список, достает из кармана ручку и добавляет к перечню еще одну строчку. — Я свой новый адресок тоже написал... Если вдруг будете рядом... мало ли... загляните, повидаемся!..
Зайцев, неловко кивнув на прощание, выходит.
— Печально, — замечает Витя, больше для того, чтобы не молчать. — Жаль его, конечно...
— Ты что-то начал говорить, — напоминает Ира. |— Когда он.пришел.-., что-то серьезное, ~
— Ирка, чего тут говорить? Третий вагон, пятое купе! Вперед! Заре — навстречу!
- — Что ты хотел сказать?.Я,все равно уйду, теперь уже... Скажи, что ты хотел?.. '
— Нет. Не скажу. Да какая разница...
— Вот дура-то я!.. — Ирина с испугом смотрит.на Витю. —Слушай, дядя Витя, что я делаю? Это же все бред собачий! Какой Пашка, какой Голливуд!.. На меня просто затмение нашлоШосмотри; руки ходуном... Это от страха, дядя Витя, —• вдруг ты всерьез поверил... вдруг ты выгонишь меня? Слушай, я на колени встану, я у тебя в ногах валяться буду, вот прямо сейчас. — Она, рыдая, падает перед Витей на колени, обхватывая его ноги. — Витенька, прости меня... ради Бога... Есть же Бог, правда?.. Ради него... прости меня!..
Витя поднимает Иру, усаживает себе на колени. Она, продолжая рыдать, обнимает его, утыкается мокрыми глазами ему в плечо.
— Я, Ирка, везучий, — говорит Витя. — Посмотри, как мне повезло! Я встретил замечательную девушку, лучшую в мире — это правда, мне ведь есть с чем... с кем сравнивать! Я ее полюбил, и она полюбила меня! И мы были счастливы! Причем со страшной силой! — Витя подмигивает Ирине. — Более того, Судьба так распорядилась, что на глазах любимой я умудрился подвиг совершить! Правда, главным был не я, но все-таки я тоже жизнью рисковал! Мечта любого мужика — стать героем на глазах у избранницы! Спрашивается — чего мне еще? Хватит. Надо же и совесть иметь!..
Он встает, Ирина — тоже.
— Я не пойду! — говорит она. — Я не пойду никуда! Витя, я...
Витя резко, наотмашь бьет ее ладонью по лицу.
— Заплачь, обидься — и уйди! — почти кричит он. — Ну?
Ирина молчит, на ее щеке расплывается красное пятно.
— Я тебя люблю, Ирка, — говорит Витя. — Как ни странно... Поэтому — именно поэтому — все. Иди.
— Да. Да, конечно!.. Прощай, дядя Витя. — Ирина подходит к Вите, обнимает его. — Я уйду, уйду!.. Я уже иду!.. — Она отстраняется. — Прощай!
Ирина быстро выходит.
...Михаил Борисович идет по темному коридору, там, где расположены спальни малышей. Около каждой двери он останавливается и прислушивается, в одну — заглядывает.
— Это кто тут не спит? — грозным голосом спрашивает он.
В ответ тишина. Вдруг раздается оглушительный, прямо-таки нечеловеческий храп, и вслед за ним — сдавленный смех всей палаты.
Михаил Борисович, вздохнув, зажигает свет.
— Не спите! — констатирует он, присев на ближайшую кровать. — Причем нахально и откровенно!
— Ну не спим, подумаешь! — галдят ребята. — Последняя ночь, разъезжаемся, вот мы разговариваем, думаем, как будет на новом месте!.. И вообще!
— Мы не боимся! — спешит успокоить директора один из малышей, видя, что тот нахмурился. — Нет, Михаил Борисович, мы не боимся, вон, посмотрите, не плачет никто! К нам ведь дядя Витя будет приезжать, навещать нас!.. Мы как про него расскажем — любой отстанет, что вы!
— А сегодня как они круто! — вспоминает кто-то. — Со Старковым! Здорово!
— Мы не боимся, но... как-то... все-таки, ну... без вас, и вообще!..
В спальне наступает тишина, кое-кто из малышей сейчас, похоже, заплачет.
— Да, — тяжело вздыхает Михаил Борисович. — Все сложно... проблем масса... Вообще, ребятки, жизнь — штука непонятная и загадочная... Есть вещи, которые даже я, человек пожилой, много повидавший, понять не в состоянии... Вот сегодня утром заглянул я в кабинет физики — и что я слышу? Учитель, Сергей Алексеевич, умный, образованный человек, всерьез заявляет, что Земля вращается вокруг Солнца! Ну как вам это нравится?
Малыши почти сразу понимают, что это — игра, и с восторгом, позабыв про недавние волнения, включаются в нее.
— Вращается! — вопят они. — Конечно! А вы думаете — нет? Думаете — наоборот? Михаил Борисович — вы как думаете?
— Я думаю, — заявляет Михаил Борисович тоном глубоко обиженного человека, — что не надо считать вашего директора окончательно выжившим из ума! Где было солнце сегодня утром? Я прошу мне ответить!
— Вон там! Там!
— А вечером? Куда оно переехало? .
— Туда!
— Вот видите! — торжествует Михаил Борнеович. — А мы с вами? То-то. Не согласны? Значит, я не прав? Хорошо. Кто конкретно вращался вокруг Солнца — поднимите руки!
Малыши, прыгая на пружинных матрасах, вытягивают руки и вопят: «Я вращался!», «и я!», «я тоже!».
— То есть как? — с возмущением восклицает Михаил Борисович. — Вся группа, в полном составе* вращается вокруг Солнца, а директор об этом понятия не имеет?- Кошмар! Безобразие!
— Вы тоже вращались, Михаил Борисович!— орут малыши. — Мы все! И вы! Вместе с нами!
— Что вы говорите! — изумляется директор. — А это кто-нибудь видел?
— Конечно! Видели! Все видели!
— Так получается — Сергей Алексеевич прав?
— Прав! Я читал! Это Галилей открыл!
— Не Галилей, а Коперник!
— Нет, Галилей!
— С ума сойти! — Михаил Борисович, «потрясенный открытием», вытирает лоб платком. — Слушайте, ребятки! — шепчет он, оглядываясь на дверь. — А физик-то знаете, что еще сказал? — Малыши замирают в предвкушении. — Земля, говорит, — круглая!
Спальню сотрясает взрыв хохота. Привлеченные весельем, в дверь заглядывают обитатели соседних спален, в том числе и старшие, вокруг Михаила Борисовича собирается постепенно чуть не весь детдом.
...Витя сидит за столом у себя в комнате, курит и думает. Снизу доносится смех — он не обращает на это внимания. Наконец, погасив сигарету о край пепельницы, Витя встает и начинает складывать в рюкзак вещи.
Слышится стук в дверь. Не дожидаясь разрешения, в комнату входит лейтенант Самошин, за ним — толстый сержант Гусев, два омоновца и базарные бомжи. Коля с Вовой. У лейтенанта в руке дубинка, омоновцы вооружены автоматами.
— Селезнев Виктор Николаевич! — официальным тоном заявляет лейтенант. — Вы подозреваетесь в умышленной остановке поезда и подготовке террористического акта!
— Чего-чего? — изумляется Витя.
- — Давай Гусев! — командует лейтенант;
Гусев включает видеокамеру, висящую у него на плече, и начинает снимать все происходящее.
— Вы подложили мину на двадцатом километре от Зареченска! — говорит лейтенант. — Вы угрожали взрывом и тем самым добились остановки поезда! Вы это сделали для того, чтобы иметь возможность встретиться и как-то влиять на вашу бывшую супругу, кинорежиссера Марию Семеновну!
— Сева! — Витя не понимает, что происходит. — Вы что — серьезно?
— Приступайте! — командует лейтенант.
Омоновцы начинают обыск. Он длится недолго.
Заглянув в почти пустой шкаф, перетряхнув вещи в рюкзаке, один из милиционеров начинает осматривать свалку в углу.
— Ого! — Он достает из-за старых швабр патроны и взрыватель. — Вот оно!
Гусев снимает это на видеопленку.
— Даже так! — понимающе ухмыляется Витя. — Это вы когда же успели?
— Молчать! — орет лейтенант. В его голосе слышатся истерические нотки, и вообще есть ощущение, что его психика начинает нарушаться. — Понятые — обратите внимание! Говорите — что вы видите?
— Хватит цирк устраивать, — говорит Витя. — Чего вы хотите? Террориста поймать? Очень хорошо, но только зачем этот детский сад, не так это все делается, дорогой Сева!
— Молчать! — снова орет лейтенант. — Вы задержаны... по подозрению!
Он подает знак, и один из милиционеров надевает на Витю наручники.
— Пошли! И учтите — если что, открываем огонь на поражение!
— Я и так поражен, — невесело острит Витя. — Вашей глупостью... Если кто в коридоре встретится — закройте меня, — просит он одного из омоновцев. — Не надо детям этого видеть... да и взрослым ни к чему...
Он вместе с милиционерами и понятыми выходит из комнаты.
..-Ирина поспешно спускается из тамбура третьего вагона, за ней — Филимонов с дорожной сумкой.
— Ирка, что случилось? Почему такая спешка?
— Поехали! Это твоя машина? — Ирина подбегает к стоящей у вокзала «хонде». — Скорей!
— Ты что — бежишь от кого-то? — спрашивает Филимонов, открывая дверцы.
— Да. Бегу! Поехали!
Они садятся в машину, выезжают через пустую привокзальную площадь на шоссе.
— Скорей! — требует Ирина. — Ну что ты ползешь! Машина у тебя или телега?
«Хонда» резко набирает скорость. Ирина сидит неподвижно, глядя прямо перед собой.
— Послушай, Ира, — начинает было Филимонов. — Я все-таки думаю...
— Молчи, Паша, — безразлично говорит Ирина.:— Все в порядке, все хорошо — только молчи...
...Витю выводят во двор, к милицейской «Волге».
— Садитесь, Селезнев! — командует лейтенант.
— Может, одумаетесь? — спрашивает Витя. — Это же анекдот!
Вместо ответа лейтенант сильно, наотмашь бьет Витю дубинкой по голени. Когда Витя, охнув, сгибается от боли, бьет еще раз — по левой руке.
Вот так, — удовлетворенно заявляет лейтенант. — Чтобы не суетился!.. Посмотрим, что за анекдот!
По его команде Витю заталкивают на заднее сиденье, и «Волга» отъезжает. Коля с Вовой, переглянувшись, идут пешком к вокзалу.
...На следующий день готовятся торжественное расселение детей из детдома и не менее торжественное начало работ по преобразованию и монастыря, и Зареченска в международный туристический центр.
Во дворе монастыря — толпа приезжих гостей и горожан. Работает группа Центрального телевидения. На парадном крыльце собрались дети и педагоги. У въезда во двор стоят красные «икарусы», готовые отвезти детей на новые места.
— Друзья!' — говорит Коновалова в микрофон, стоя на ступеньке рядом с мэром и прочим городским начальством. — Сегодня — знаменательный день в истории города Зареченска, да, пожалуй, и всей России! В новую жизнь отправляется дети, новая жизнь начинается и для города! Слово — нашему дорогому Михаилу Борисовичу Зайцеву!
Михаил Борисович подходит к микрофону.
— До свидания, товарищи! Спасибо вам за все!.. — Он неловко, глядя в сторону, протягивает руку мэру. Они обнимаются. — Бог даст! — продолжает Михаил Борисович, -г— Жизнь движется... Что же... наверное, так и надо! А знаете что? Давайте споем! На прощание! Давайте, а?
Зареванная Татьяна Терентьевна выходит впере По ее знаку мэр занимает место солиста.
— Степь да степь кругом, —запевает он.
— ...Путь далек лежит, — подхватывают дети.
На глазах у многих горожан, в том числе и Алев
тины Степановны, наворачиваются слезы.
Повариха баба Варя смотрит на происходящее из кухни. Рядом с ней Капитоша. Он одет, несмотря на лето, в пальто, в руке зимняя шапка, у ног — чемоданчик.
— Пойди спой, попрощайся! — советует баба Варя, хлюпая носом.— Чего ты, как неродной?
— Да я попрощался уже, — говорит Капитоша. — Чего там... порядок, баба Варя. Посмотрю вот и пойду...
— А куда пойдешь-то?
— В Москву поеду. В институт поступать/ — уверенно врет Капитоша.
Баба Варя смотрит на него с грустной иронией.
Света стоит среди поющих детдомовцев, однако не поет, а смотрит в разные стороны, явно выискивая кого-То.
— Танька, — спрашивает она девушку, стоящую рядом. — Ты Капитошу не видела?
Девушка качает головой — «нет*.
В толпе — и команда «качков* во главе с Костей.
Он смотрит на Свету, пытаясь поймать ее взгляд, подать знак, но Света не обращает на него внимания.
К монастырю подъезжает милицейская «Волга*.
Из нее выходит лейтенант, оглядывается, идет к крыльцу за спинами горожан. На плече лейтенанта висит автомат. Но бросается в глаза другое — лейтенант нервно хихикает, оглядывается вокруг с непонятным торжеством, при этом все время старательно приглаживает волосы, поправляет галстук...
В это время Витя сидит на табуретке в камере предварительного заключения отделения милиции. Камера — это часть «дежурки», огороженная решеткой с замком.
В «дежурке» сидит Гусев и смотрит в сторону.
— Эй! — говорит он. — Все?
— Чего? — Витя, морщась, массирует искалеченную ногу. — Чего — все?
— Вы здесь-еще? — удивляется Гусев, повернувшись к Вите. — Я думал — убежали... Нарочно отвернулся... Зря он вас, ясное дело...
— Да как я убегу?— через силу улыбается Витя.
— Не знаю... думал — вы все можете... — Гусев подходит к решетке.
— А знаете, — тихо говорит он. — Не нравится мне это... Лейтенант наш... вроде умом тронулся... и с вами вон что... а сейчас так смеялся...-нехорошо... «Посмотрим!» — говорит... и автомат взял, когда поехал...
— Зачем? — настораживается Витя.
— Я и говорю!..
— А куда поехал?
— К детдому. Там же сегодня...
— Слушай, Гусев! — Витя, с трудом поднявшись, подходит к решетке. — Выпусти меня! Я далеко не убегу! Выпусти, друг, надо туда шуровать! Что он там с автоматом натворит! Дети кругом! Не дай Бог!
— Не имею права, — вздыхает Гусев. — Если бы вы сами...
— У тебя семья есть? Дети?
— Есть. Сын и дочь!..
— Где они? Сейчас — где?
— Там, у детдома, наверное... Говорили, пойдут поглядеть... Ох ты!..
Он поспешно открывает решетку. Витя делает шаг и, застонав, останавливается.
— Машину давай!
— Нет машины, — растерянно разводит руками Гусев. — Он на ней и уехал... Да я сам добегу!,
— Что ты сам!.. Знакомым звони, друзьям, кто с машиной! Ну?
— Попробую, — Гусев бежит к телефону. — Только они, наверное, тоже все там!
Он поспешно набирает номер.
...Песня «Степь да степь» заканчивается.
— Ну что, друзья! — говорит в микрофон растроганная Коновалова. — Долгие проводы — лишние слезы! Автобусы ждут, все готово... пора!
Дети, стоящие впереди, начинают спускаться по лестнице.
— Одну минуточку! — Лейтенант, поднявшись на крыльцо, выхватывает микрофон у Коноваловой. — Прошу внимания!
Он передвигает автомат с плеча вперед, на грудь.
— Я, лейтенант Самошин, — кричит он, — становлюсь на защиту несчастных детей, которых обнаглевшие торгаши и политиканы собираются выгнать из их родного дома! Снимайте меня! — орет он телевизионщикам. — Крупно! Пусть страна... пусть весь мир знает!
— Ты что! — К Самощину протискивается полковник Скворцов. — А ну прекратить! Отставить!
— Тихо! — Лейтенант взмахивает, автоматом. Полковник продолжает идти. Тогда лейтенант направляет автомат на стоящих за его спиной детей — и полковник останавливается. ^ Всем — стоять,- не двигаться!
Эта команда излишняя — люди и так застыли в оцепенении.
— Ну и что? — издевательски заявляет лейтенант Коноваловой. — Кончилась раздача или.не кончилась? Все устроились, все при деле, один Само-шин — ничтожество, неудачник! Посмотрим! Теперь все узнают, что лейтенант Самошин Вячеслав Алексеевич спас детей и город! И лично, своей рукой, покарал тех, кто пытался...
Лейтенант поднимает автомат, медленно ведет ствол вдоль толпы начальства на крыльце.
— Слушай, Самошин, — говорит полковник, пытаясь оставаться спокойным. — Я тебя прошу!..
— Молчать! — Лейтенант, чуть опустив автомат., нажимает на гашетку. Очередь выбивает из крыльца каменные брызги. — Вот так!
Стоящий рядом с Юрой и Семеном Илья, отодвинувшись за спину Юры, вынимает из-за пазухи пистолет.
— Нельзя! — тихо, одними губами говорит заметивший это Юра. — Дети рядом!..
И действительно — почти все воспитанники стоят за спиной лейтенанта, очень близко к нему.
Илья опускает,руку с пистолетом.
— Мы жили мирно и счастливо!—кричит лейтенант. — Пока не приехал этот проклятый поезд! Вы разрушили нашу жизнь! Из-за вас несчастные дети лишаются крова! Поэтому те, кто приехал в наш город с преступными намерениями... славы добились, успеха, все вас.знают — так, думаете, вам все можно? Мы тут — простые люди, а вы — особенные? Я— неудачник? Ничтожество? Посмотрим! Всем, кто с поезда, вниз! — командует он,стоящем на крыльце. — Вниз! Жителям Зареченска — отойти в сторону! Сейчас я от вашего имени покараю... Отойти, я сказал! Ну?
Толпа начинает медленно перегруппировываться.
...В это время Витя мчится к детдому верхом на Гусеве. Толстый Гусев задыхается, по его лицу льется пот.
— Давай, Гусев, родной, давай! — приговаривает Витя. — Только, как приедем, если там чего — ты сразу в сторону и не лезь! Ты человек семейный, сам говоришь — дети у тебя!..
— Чего — не лезь! — кричит Гусев. — Я тоже!..
— Ладно. Давай!.. Разберемся!..
Тем временем толпа разделилась. Пассажиры поезда — в том числен Коновалова с Ильей, Семеном и Юрой — стоят отдельно, ближе к крыльцу.
— Вот как красиво! — издевательски орет лейтенант, придя уже в совершенное безумие. — Вы — таланты, герои? А лейтенант Самошин, выходит, — быдло? Лицо в толпе?Хватит!
Он поднимает автомат.
В этот момент во дворе появляются Витя и Гусев. Витя сползает с мокрого от пота сержанта и, сильно хромая, идет к крыльцу. Гусев — за ним. Последние слова лейтенанта они оба успели расслышать.
— Чуяло мое сердце!— говорит Витя Гусеву. — Брось автомат! — кричит он лейтенанту. — Брось, пока не поздно!
— Какие люди! — кричит в ответ лейтенант, увидев их. — А вот сейчас мы и вас, уважаемый Виктор Николаевич, попросим! Вот вас-то и не хватало! Граждане! — кричит лейтенант. — Перед вами — опасный преступник! Это он подложил мину под рельсы! Это он угрозами остановил поезд! Стоять, Селезнев! В результате сложнейших следственных действий преступник изобличен! Снимайте меня!.. Стоять, я сказал!
Но Витя, хромая, придерживая правой рукой перебитую левую, медленно идет вперед.
— Витенька, стой! — кричит Мария Сергеевна. — Остановись; не надо!
Она бросается к Вите, но Милка и Каретников удерживают ее, схватив с разных сторон.
— Преступник не подчиняется представителю власти! — кричит лейтенант. — Значит, преступник будет уничтожен! Последний раз приказываю — стоять!
Очередь из автомата проходит почти у Витиных ног, взрывая фонтанчики пыли.
Витя, хромая, продолжает идти.
Лейтенант поднимает автомат.
— Не надо! — в полной тишине слышится крик, заставивший лейтенанта вздрогнуть. — Не надо! Это не он!
Кричит Капитоша — он, выскочив во двор из окна кухни, бежит к лейтенанту.
— Это я! Я в милицию позвонил! Я хотел, чтобы Светка в кино снималась! Это я про мину придумал! Не стреляйте! Товарищ лейтенант, пожалуйста!
Капитоша вдруг останавливается, несколько мгновений,стоит неподвижно и, схватившись за голову, навзничь падает на землю.
Позабыв про автомат в руках лейтенанта, к мальчику бросаются Света, Михаил Борисович, Татьяна Терентьевна, кто-то из ребят...
— Я не стрелял! — кричит лейтенант, поспешно отбросив оружие в сторону. — Это не я! Я не хотел стрелять вообще! Я не думал!..
К нему подходит полковник Скворцов, сильно бьет по лицу.
А Света, Михаил Борисович, мэр, ребята, педагоги, прихромавший сюда Витя молча стоят над неподвижно лежащим Капитошей.
...Фестивальный поезд снова движется среди полей и лесов.
В одном купе — Света и Каретников.
— Приедем в Москву — и пойдем по всем институтам,— рассуждает Каретников. — Сейчас как раз отборочные консультации! Куда-нибудь тебя обязательно возьмут!
— Ты это уже в сотый раз говоришь, — невесело улыбается Света. — И Вова то же самое говорил... Надо дальше жить, все такое!..
— Ну и правильно! — Каретников гладит Свету по щеке. — Ну!.. Ты с Костей-то хоть попрощалась?
— Он приходил, — неохотно говорит Света. —
Да что!.. Вовка хотел, чтобы я актрисой стала, значит, надо.попробовать!.. А про Костю я и забыла,; если честно!..
— Ты не бойся,, — серьезно говорит Каретников — Я тебя не брошу, Водка, бабы — это само собой, а я тебя не брошу... Яблоко хочешь? — Он , достает из-под столика, полиэтиленовый мешок. — Купил перед отъездом...
Света берет яблоко, Володя тоже, оба. молча жуют.
— Да, мистер Смит. Да — ужасно... Этот — сидит, естественно!.. Работы идут, конечно, дети расселены! Я в Москве все везде подпишу и — обратно, в Зареченск, буду лично контролировать'. До встречи. — Она отключает телефон. — Юра! Ты все сделал?
Юра кивает.
— Когда они памятник установят?
— Через две недели. Плита гранитная, надпись — «Капитонов Владимир Иванович», даты — одна, вторая, как положено...
— Сколько ему лет-то было?
— Шестнадцать...
— Почему так получилось? — спрашивает Коновалова у Ильи и Семена. — Почему? Чего не учли?
Илья и Семен молчат.

* *
В купе МарииСергеевны на диване лежит Витя. Мария Сергеевна, сидя рядом, меняет ему повязку на ноге.
— Лежи, Витенька, —говорит она. — Находился ты уже, настранствовался — лежи... Я тебя никуда теперь не отпущу. Да и куда тебе идти, сколько же можно!.. Старые мы уже!.. Нога твоя пройдет — на работу устроишься, если захочешь, я тебе говорила — все можно сделать, я займусь!.. Никому ты, кроме меня, не нужен и лежи себе...
В вагоне-ресторане постепенно собирается народ. Здесь и телеведущий, и Старков с Наташей, и цыгане...
На столах появляются бутылки, какая-то закуска, звякают стаканы...
Идет негромкий разговор, но былого веселья нет — все еще под впечатлением недавних событий. Цыгане затягивают песню, кто-то подхватывает...
Мария Сергеевна у себя в купе накрывает на стол — делает бутерброды, режет огурцы.
Постучавшись, в купе входит Милка.
— Ну, как вы тут? — спрашивает она. — Можно? Ты-то как, Витька? Не сбежал еще? Никуда не денешься, не выпустим!.. Хватит... Болит нога? Ничего, в Москве подлечат...
Витя, опираясь на руки, встает с диванчика.
— Сейчас приду! — говорит он Марии Сергеевне. — Ну сейчас, Господи!..
Витя выходит в коридор, доходит до туалета, закрывается изнутри, опускает оконную раму, выглядывает наружу. Подтянувшись на руках, прыгает из окна вниз, на насыпь.
Поезд уходит, скрываясь за лесом;
Витя, поднявшись на ноги с видимым трудом, двигается к шоссе, идущему вдоль железной дороги.
Дохромав до шоссе, он останавливается, вынимает из кармана листок бумаги., Это - список расселения детдомовских детей, который в свое время принес Михаил Борисович.
Витя просматривает список, видимо, решая, куда ему направиться. Решив, он прячет список в карман и, по-прежнему хромая, идет по дороге.
Поезд уже почти не виден. Рядом с шоссе уходящее за горизонт поле, вдали синеет лес...
Витя идет по шоссе. Остановившись, он ощупывает ногу, потом — руку.. Резко выдохнув, делает мощную связку молниеносных ударов и, удовлетворенно хмыкнув «порядок!», идет дальше.

Конец

0